Максим Немцов: "Есть книги, убитые в переводе и до сих пор не оживленные"

Сетевое издание M24.ru продолжает серию интервью с переводчиками. В этот раз корреспонденты M24.ru встретились с Максимом Немцовым, который переводил книги Томаса Пинчона, Джерома Сэлинджера, Джека Керуака и других, и поговорили с ним о новых переводах классики, родном Бродском и проблемах издательского дела.


– Недавно в вашем переводе вышло эссе Иосифа Бродского "Полторы комнаты". Необычно это видеть, Бродский, на мой взгляд, не вписывается в список авторов, над книгами которых вы работали: Керуак, Пинчон, Буковски…

– Я сам удивился (смеется). Перво-наперво я благодарен за эту возможность главному редактору "Лениздата" Алексею Гордину, который мне этот проект предложил, и распорядителю Фонда Бродского Алексею Гринбауму, который помогал в том числе редакторской поддержкой.

Я определенно не специалист по Бродскому, просто эти люди сочли, что для нового перевода, который им был нужен, моя кандидатура подходит. Собственно, речь идет о двух текстах: "Полторы комнаты" и "Дитя цивилизации". Может быть, они попросят перевести что-нибудь еще, не знаю пока.

Но без поддержки специалистов по Бродскому, конечно, ничего бы не получилось. Я с Иосифом Александровичем никогда не общался и не знаю, как он разговаривал. Конечно, я читал Бродского и немало, но этого было явно недостаточно, чтобы адекватно передать особенности его стиля. Впрочем, в итоге сочли, что все получилось, и оба этих текста вошли в новое издание.

– Какие основные сложности в переводе Бродского?

– Если я могу примерно реконструировать, как разговаривает Чарлз Буковски или Томас Пинчон, то здесь это был определенный вызов, брошена перчатка – попытаться воссоздать то, как эти тексты писал и мог бы написать Бродский. Это и есть основная сложность. А с технической точки зрения – никаких.

– А как вы лично относитесь к Бродскому?

– Очень хорошо. Об этом тоже можно долго разговаривать, но он внутренне – как бы наш человек. Недавно я посмотрел фильм "Бродский не поэт" (на мой взгляд, неплохой), и мне пришла в голову мысль, что все-таки если говорить о гениях поэзии, то Александр Сергеевич Пушкин, как бы там многие ни говорили, все-таки не очень наш. На него и налипло больше.

На Бродского сейчас тоже налипает, но он к нам ближе, это человек с более или менее понятным нам нынешним менталитетом – если не брать в расчет тот ветер, который был у него в голове. И та музыка, что в нем звучала, – это не поверяемая никакой алгеброй сфера гениального, все равно нам как-то понятнее. Он нам роднее Пушкина, если можно так выразиться.

– А вам не кажется, что он сейчас превращается в памятник?

– Нам это может не нравиться, но это вполне естественный процесс, так бывает всегда. В истории литературы, искусства, да и в чем угодно. Долгое время Ленин был памятником, сейчас, наверное, опять будет. Сталин опять становится памятником. Похожим памятником неизбежно станет Бродский.

Хотя при этом выхолащивается смысл. Бродский же что сделал? Он в какой-то момент вернул ценность слову, и те, кто этого не забывает, – они его и ценят. А те люди, которые помнят три-четыре цитаты, и в основном по демотиваторам в Сети… Они тоже, наверное, любят Бродского. Можно любить его и только за фразу: "Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик". Но мы же понимаем, что это не весь Бродский.

– Как получилось, что в основном вы переводите так называемых контркультурных авторов? Как вы для себя открыли Керуака, Буковски и прочих?

– В детстве начал интересоваться книжками, у которых не было шансов быть не то что напечатанными, но даже переведенными в Советском Союзе. Мне стало ужасно интересно, и вот ради этого, собственно, я и занялся изучением английского языка. У меня было ощущение, что, зная английский, я прочту больше всего. И как-то потянуло к определенному кругу авторов.

Я в детстве и юности читал очень много и совершенно неразборчиво, но сентиментальные романы производства издательства "Арлекин" читать не тянуло, а вот Чарлза Буковски – да. Видимо, дело во мне.

– Где вы находили эту литературу в то время?

– Буковски мне подарила моя приятельница, драматург Бет Хенли, которая приехала по программе обмена во Владивосток с американским театром. Мы до этого с ней некоторое время переписывались, она привезла мне книжку "Женщины" со своим автографом, этой книжкой я очень дорожу. Ну где вы еще найдете такой автограф на первом издании Буковски? Бет и сама личность известная, в частности – один из авторов сценария фильма Дэвида Бирна "Правдивые истории". Она дала мне эту книжку и сказала: "У меня такое чувство, Макс, что тебе понравится".


А это было в начале 90-х годов. Еще даже не появился первый перевод Буковски в газете "Собеседник", сделанный Сергеем Юрьененом, где все неприличные слова были оставлены по-английски, только русскими буквами. То есть там были "факи", "коки", "канты" и прочие замечательные слова, но выделенные заглавными буквами. Очень странный перевод одного рассказа в тогда еще советской прессе.

– А Пинчона? Вы его, наверное, прочитали гораздо раньше, чем перевели?

– Да, я пытался его читать в студенчестве, где-то в начале 80-х "Лот 49" даже прочел до конца, мало что понял, правда. Потом у меня был долгий период накопительства. Тогда я думал, что настанет момент и я наконец сяду и буду это все читать, а пока просто скупать книжки и ставить на полочку. Поэтому сейчас, когда у меня спрашивают: "Где вы берете все эти чудесные книжки?" – я отвечаю, как в анекдоте, что беру их у себя на полке.

Позднее был совершен заход на роман "V". Как подавляющее большинство читателей, я дошел до третьей главы и бросил, потому что буфер переполнился и наступил взрыв мозга. А в прежних переводах я Пинчона не читал. На самом деле к каждому автору путь особый.

– Есть сейчас книги из американской литературы, которые необходимо переводить заново? Прежде всего из ставших уже классическими?

– Да, и немало. Называть их не буду, это займет слишком много места и времени, но есть книги, убитые в переводе и до сих пор не оживленные.

– А, например, "Автостопом по галактике" – это хорошо переведенная книжка?

– Чей перевод вы имеете в виду? Потому что есть перевод Маши Спивак, который не опубликован, и его можно до сих пор найти в Сети. Он, по-моему, лучше того, что тиражирует сейчас "АСТ". Но в оригинале книжка все равно смешнее.

– К слову, о Маше Спивак. Ее перевод "Гарри Поттера" вызвал достаточно противоречивую реакцию…

– Ее перевод мне кажется лучше, чем тот, который выходил в издательстве "Росмэн". Он сделан с большим чувством – с любовью, без которой любой перевод будет плох.

– Просто отношение к ее переводу очень похоже на то, как отнеслись многие к вашему переводу Сэлинджера.

– Но, если вы помните историю публикации переводов Джоан Роулинг, их, вообще говоря, народ возненавидел при первом заходе.

– Просто сейчас отношение изменилось…

– Сейчас изменилось, потому что все привыкли к тому, что они прочли раньше, хотя там было все очень криво. И даже хоровые усилия бригады переводчиков не спасли, там много глупостей. Во всяком случае больше, чем у Маши Спивак.

А с Сэлинджером – это вообще диагноз. Я считаю, что оживлять классический перевод стоило.

– Когда вы взялись за перевод Сэлинджера, для вас это было вызовом?

– Есть мнение, что каждое поколение должно "Гамлета" для себя переводить заново. В этом, как мы понимаем, нет никакой трагедии и беды, 25 переводов "Гамлета" – или сколько их там – сейчас прекрасно сосуществуют. Обращаются к ним с разной частотой, но переводчик каждого поколения делает свою попытку представить этот текст, сделать версию английского исходного текста.

Исходный текст тоже претерпевает изменения каждые 50 лет, ведь что-то забывается, что-то выходит на первый план, появляются какие-то новые трактовки. Текст живет. Считать, что существующий перевод канонический, – это признавать, что текст умер и литература вообще не живет, а является чем-то отлитым в мраморе, как сейчас выражаются.


Поэтому когда я читал Сэлинджера в 70-х, русский перевод меня не особо впечатлил, и некоторое время по незнанию я пребывал в недоумении: а в чем, собственно говоря, смысл? Жвачка какая-то, сродни тому, что тогда печаталось в журнале "Юность". Но потом стал поумнее и понял, что к тексту надо бы вернуться. И еще, работая в издательстве, какое-то время всем рассказывал о том, что неплохо бы освежить Сэлинджера. Ну и в какой-то момент меня позвали к ответственному редактору и сказали: "Ты говорил, что освежить хочешь? Давай, освежай". Это была большая удача.

Я как раз исходил из попыток вернуться к авторскому тексту и прочесть его, по возможности, без "мутных стекол". Вот и все. А то, что будет такая реакция, вполне ожидалось.

Основная претензия исходит из того, что у людей якобы украли детство. Они привыкли к определенному образу, например, того же Холдена Колфилда. Про остальные тексты, которые вошли в сборник прозы Сэлинджера, забыли и не вспоминают. В основном говорят: "Ах, какая бяка у Немцова Холден Колфилд, вообще мерзавец, как он выражается неприлично". При этом о том, как восприняли текст в Штатах, когда он вышел, тоже как-то никто не помнит. [...]

Читать интервью далее на сайте M24.ru

Даниил Адамов, Виктория Сальникова

Фото: M24.ru/Владимир Яроцкий

Путь на сайте

Рекомендуем

Опрос

Современный роман невозможен без:

мистики (хотя бы намек) - 23%
криминальной истории (ничто так не оживляет текст, как пара трупов) - 11.5%
любовной истории (что за роман без любви) - 43.7%
социализации героя (герой должен занять достойное место в обществе) - 21.8%