Маша Рупасова: «Я восхищаюсь многими детскими поэтами, но близкого родства не чувствую ни с кем»

Библиогид побеседовал с автором книг «С неба падали старушки» и «Все в сад!» Машей Рупасовой.

— Мария, год назад в издательстве «АСТ» вышла ваша дебютная книга детских стихов «С неба падали старушки» (наш сайт назвал её в числе лучших книг 2015 года). Откуда такая необычная тема? И насколько важна для вас связь бабушек и внуков?

— На нынешний момент «...Старушки» изданы уже четыре раза, и, видимо, это означает, что тема старушек важна не только для меня. Что-то в них есть, в этих старушках, и я, наверное, бессознательно искала ответа на этот вопрос, попутно наколдовывая себе счастливую старость.

Для меня связь с бабушкой была одним из ключевых моментов детства, поэтому в книжку попали старушки. Понимаете, в детстве за мной не водилось никаких особых заслуг, но я знала, что радую бабушку просто самим своим существованием. Живая, здоровая, молочка попила — ну и очень хорошо, замечательно. На мой взгляд, тут скорее важна не бабушка, а связь. Для счастливой связи годится любой взрослый и добрый человек, который рад, что ты живёшь на свете.

rupasova3

Вероятно, бабушкам радоваться проще — они избавлены от родительского невроза, от гнетущей ответственности за будущее ребёнка, от ужаса нанести ему какую-нибудь новую травму, о которой написали в фейсбуке. Современный родитель живёт в постоянной панике, в страхе не успеть, недодать, наорать, опоздать, выбрать не тот кружок и загубить возможный талант, а с ним и всё будущее ребёнка, а-а-а!

В этом плане у бабушек, если они не успели спятить вслед за родителями, больше здравомыслия, наверное. Больше здравомыслия, больше спокойствия и, соответственно, больше возможностей удивляться и радоваться самому факту существования внука. Живой, настоящий! Моя собственная дочка родила, батюшки! И бабушка печёт внуку оладушки, как полвека назад делала её бабушка: сахар, масло и мука, получались облака. Бабушка не думает о гликемическом индексе и слишком простых углеводах, которые смертельно опасны. Она щедро мажет оладушки вареньем, мёдом, сгущёнкой и любуется, как заинька ест.

— Как получилось, что вы стали писать для детей? Повлияло ли родительство на то, что вы стали писать детские стихи, или же «детскость» — состояние души? Читаете ли вы свои стихи сыну?

— Стихи я начала писать ненамеренно. В юности я написала два или три отчаянных стихотворения, где метафорически призывала возлюбленного одуматься и на мне жениться. Если они когда-то всплывут, я буду отпираться до последнего, потому что там упоминаются его глаза, которые как озёра, и тому подобное. Мой роковой молокосос с глазами-озёрами не сделал ни того, ни другого — видимо, моё время как поэта ещё не настало.

Потом мы усыновили нашего парня, ему было восемь месяцев. Усыновление — штука сложная, этакое материнство без гормонального наркоза, поэтому я подспудно себя готовила, перестраивала мозг под принятие ребёнка, придумывая для него колыбельную. Сын её помнит и просит спеть, когда ему хочется вернуться в младенчество. Я пока не решилась опубликовать эту колыбельную, она всё ещё слишком интимно звучит для меня, и в ней, знаете, гудят такие мощные чернозёмные струны:

Ой, качи-качи-качи,
Как из нашей из печи,
Как из нашей из печи
Разлеталися грачи.

И вся колыбельная о том, как грачи искали нам сынка. Она, прямо скажем, не очень мне помогла на ранних этапах материнства, но начало было положено, детский поэт поднял дрожащую голову на тоненькой шейке.

У меня было две бабушки, одна из них знала много частушек и любила всякие рифмованные прибаутки, большей частью непечатные. И я заметила, что когда мне не хватает знакомых с детства потешек, я скатываюсь в бабушкину манеру рифмовать по ходу дела. А потешек не хватает — скажем, про смену памперса ещё никто ничего не придумал, поэтому придумала я: у Максима-клопика замерзает попика. А от прибауток и потешек рукой подать до коротеньких стишков. Так всё и началось.

— У вас необычный стиль, ваши стихи не похожи ни на чьи другие. А с кем из писателей вы чувствуете поэтическое родство?

— Про родство не знаю, наверное, с Хармсом. Из современных — с Галиной Дядиной. Мы незнакомы лично, но Анастасия Орлова как-то прочитала мне стихотворение Галины «Вот иду я в шубе, а под шубой кофта, а под кофтой майка, а под майкой — сердце» — и я пропала. Я восхищаюсь многими детскими поэтами, но близкого родства не чувствую ни с кем, иначе б я не писала, а брала то, что уже написано роднёй.

— Чуковский говорил, что детский писатель должен быть счастлив. Вы согласны? И что обычно вам нужно для счастья?

— О, нет, я не согласна. Детский писатель должен иметь опыт счастья и хорошо бы уметь к этому опыту подключаться. Я как-то прочла книгу Тамары Черемновой «Трава, пробившая асфальт». Это страшная автобиографическая повесть о девочке, которая в пять лет попала в дом инвалидов и навсегда осталась в этой системе. Потом я почитала сказки, которые Тамара писала для детей, и мне показалось, что там нет счастливого сияния, которое обычно загорается у тебя внутри в детстве, когда ты ешь эти бабушкины оладьи, и это всё, что ей от тебя нужно, лишь бы ты ел и жил.

У меня внутри всегда есть эта тихая лампадка, которая зажглась сто лет назад, но к ней не всегда подключишься по миллиону причин. Когда я долго не пишу, я зверею. Фрустрированный детский поэт — это самое страшное на свете.

rupasova4

— Ваши стихи не только развлекают, в них есть и лирика. Как вы считаете, можно ли и нужно ли говорить с детьми о грусти, тоске, «взрослых проблемах»?

— Наверное, всякому родителю виднее, что ребёнку нужно, я со своим говорю обо всём. Но есть одно «но» — на мой взгляд, о грусти и прочих вещах надо говорить в спокойном состоянии, чтобы ребёнка не напугать. То есть я не изливаю пятилетке душу в приступе тоски.

[...]

Читать интервью далее на сайте Библиогид

Путь на сайте

Рекомендуем

Опрос

Современный роман невозможен без: