Саша Миллер “Ничего личного. Только секс” /фрагмент/ главы: 1-2

Глава 1 

 

Давай снова начнем на Вы.

Поранишь губы шипами роз.

Пропахнем травкой и «леди Босс».

Умоем слезами наши мосты.

 

Давай снова начнем на Вы.

Вернемся, крошка, в наш первый раз.

Я буду робеть, выжимая газ,

Ну сделай же больно, - прикажешь ты.

 

Давай снова начнем на Вы.

Я не дам тебе повод когтями в лицо.

Ты не дашь мне повод выйти в окно.

Мы будем вдвоем. Никакой любви.

 

 

Жанна

 

Я хочу, чтоб она сдохла.

Чтоб ее раздавило, и кишки торчали изо рта.

Слезы льются, льются, и никак их не заткнуть. Я пытаюсь, а они вырываются, жгут внутри и снаружи, как масло из красного перца. Хочется выколоть глаза, лишь бы их не было.

Сегодня во всем полная задница. Траблы с Инетом. Ничего не работает.

Ненавижу Инет.

«Малышка, давай пришлем друг другу по паре фоток. Хочешь увидеть моего дружка?»

Кажется, я хочу увидеть тебя в гробу, недоносок. А еще, кажется, я научилась красиво ругаться у Джима.

«Жанка, давай встретимся. Ты не пожалеешь...»

Я уже жалею, что дала тебе аську, толстожопый кретин.

Ушла в реал. Снова корябала стихи. Чем мне хуже, тем стихи получаются острее. Когда у меня все славно, лезет сплошная ваниль.

Ворвалась в сеть, словно спицу воткнули в сердце. Вдруг показалось, будто Он мне что-то написал. Как раньше. Когда все было. Мы жили вместе, но играли в игру. Мы писали друг другу разными способами. В аське, на сайтах знакомств, просто на электронные адреса. Задача в том и состояла, чтобы вовремя обнаружить послание и ответить на него наиболее хитро.

Но это не Джим.

Какой-то очередной урод. Пафосный слюнявый блондин, по недоразумению приклеенный к члену.

Слезы лились из меня. Я сломалась. Я вспомнила наш последний треп. Это походило уже не на пинг-понг, нет.

Все гораздо хуже, крошка.

Все гораздо хуже.

{mospagebreak heading=1&title=2}

Тогда я решила - если он за мной приедет, мы просто поболтаем и потрахаемся. Как раньше. Но без чувств. Ничего личного, как говорится. А потом поедем и сфотографируемся вместе.

А Джим все испортил. Он увез меня далеко, спрятал, но зачем-то приперся. Не выдержал.

И мне снова стало больно. Я вела себя, как полная дура: говорила о всякой фигне, еле сдерживаясь, чтоб не заорать: «Как я хочу тебя! Я не могу без тебя! Пожалуйста, не прогоняй меня! Пожалуйста, отмени все Это! Не надо, я не желаю никому мстить. Я была дура, дура, дура...»

Он молчал долго. Его молчание всегда осязаемо. Оно похоже на мед. Он сказал: «Ты хочешь остановить Землю?»

Я расплакалась. Меня хватило лишь на одну фразу: «Как ты?»

Он ответил: «Все как обычно». «Как обычно». Значит, Лапа была с ним. До последнего.

Я хочу, чтоб она сдохла. Я хочу к моему мужчине. Когда-то я спросила его: «А зачем тебе Лапа?»

Ответил: «Мне с ней хорошо общаться. Она - мягкая».

Лапу нельзя бить, потому что она мягкая.

А Жанну - можно. У Жанны не все дома. Жанна замутила кучу проблем. А Лапочка не виновата. Конечно, эта мягкая блядь не виновата.

Виноватых вообще нету.

Он тогда за мной все-таки приехал. На дачу. Несмотря на нее. Поцеловал в щеку. Поехали куда-то. Кажется, в лес. Я ничего не видела. Я думала о том, что ему предстоит. Что нам предстоит - я не хотела думать. Пока я ждала его, сочинила целую речь. Послание, блядь, к человеку! Я хотела ему сказать, что Лапа все сочинила. Что она чокнутая, еще хуже, чем я, что он прав во всем, и не хер играть в бога, что каждый день подыхает несколько тысяч порядочных граждан, и столько же ублюдков, и новые говняные идеи никого не спасут...

Я не успела. Не сумела открыть рот. Звериные поцелуи.

Самый вкусный минет на свете. Звериный секс и обещания, что снова все вернется, и мы станем еще ближе, чем раньше. Что теперь он будет жить для меня. Что он бросит то, чем ему приходится заниматься. Что мы сумеем убежать.

«Сестренка, лучше тебя нет». Затеплилась надежда, что я поверю. И снова буду, как пьяная, качаться от счастья.

Это бесконечное повторение, как ряд отраженных зеркал. Проскочит несколько дней или недель. Снова из телефонной или Интернетной бездны возникнет Лапа. Потом она психанет, потому что возле Джима нельзя не психовать. Она бросит его, как бросали те, кто до нее. Потому что, блядь, он ненормальный! Я буду зализывать его раны, как верная псина.

«Где у тебя болит, братишка?»

С ним, в этой странной хате, где углы размазаны по стенам, где из окна кухни можно увидеть в другом окне внутренность одной из спален.

Такая хата. Она в меня первые недели вселяла ужас. Когда Джим оставлял меня одну, я боялась выглядывать в окна. Особенно после гаша. Вначале я хохотала, я ему не верила. Джим купил мне крутой махровый халат, прямо как у настоящей телезвезды. Синий махровый халатище, с которым не нужно никаких полотенец. Джим утверждал, что если я выгляну из окна спальни и потом очень быстро, невероятно быстро побегу через всю хату к кухне, и выгляну там в окно, то в окне спальни можно будет засечь полу моего синего махрового халата.

Я сказала тогда - ты шизнулся, зверюга. Я же не могу одновременно находиться и здесь, и там. А Джим ответил, что я дура, и что я снова обкурилась. Он вытащил откуда-то мел, и начал рисовать всякие графики прямо на стене коридора, на гладкой масляной стене. Он сказал, что во вселенной есть не только «да» и «нет», а есть еще «может быть».

Да уж, блядь, может быть, точнее не скажешь. Он же физик, мой Женька. Мой Джим. Все равно мой.

Сегодня наша последняя ночь. Мне снится этот счастливый кошмар. Как Он выгоняет Лапу. И я чувствую себя на седьмом небе. Но вокруг всегда будут ее мелкие вещички. Ее запахи, следы ее ногтей, следы ее розовеньких пяточек на кафеле в ванной. И ее сумочка с фотографиями, это самое страшное... Потом Лапочка вернется, якобы последний раз извиниться... Я обжигалась о такое сто сорок шесть раз. И... хочу еще. Я хочу его больше жизни. Потому что он любил меня, а не ее. А я... я просто не могу без него дышать.

Я хочу, чтобы ее переехало трактором. Чтобы у нее выдавило глаза и барабанные перепонки. Чтобы эта мягкая дура поняла, куда тебя толкнула!

У меня никак не получается разложить наше время правильно. Наше совместное с ним время. Потому что то, что было раньше,- размыто. Для меня ярко и сочно начинается на вокзале.

Я сбежала от мамы Нади, от их вечных пьянок и драк. Потом я сбежала от Гарика и перспективы сдохнуть от побоев деревенского мужа. Потом я сбежала от Бориса, которого немножко любила. Но Бориса сильно держала дурь, дурь обожала Бориса так сильно, что не подпускала меня.

Ну и наплевать. Я сбежала от них от всех, я сутки проторчала на вокзале, на деревянных и ледяных пластиковых лавочках, от которых немели спина и задница, и ноги потом кололи тысячи иголок. Мне зверски хотелось жрать, но выйти из вокзала что-то мешало. Там, в зале ожидания, я встретила свой девятнадцатый год.

Как будто я подозревала, что уходить нельзя. Что мы непременно встретимся. Я балдела от вони среди чужих чемоданов, наблюдала, как кружатся небритые озабоченные рожи, как целуются, бухают, читают билеты, кормят детей курой из фольги, как спят, разинув рты, обнимая барахло. Когда возникали менты, я издалека засекала их наглые довольные хари и пряталась. Или с деловым видом переходила в другой зал.

Я ждала тебя, Джим.

Ты разыскал меня, как глупую Чебурашку. Стоило тебе пройти сквозь громадные двери и поднять глаза, как мы сразу увидели друг друга.

Издалека. И ты сразу пошел ко мне. И забыл про сигареты, за которыми выбрался сюда.

И забыл про свои неприятности с отцом...

Теперь все почти позади.

Я в стотысячный, наверное, раз повторяю одну и ту же манипуляцию. Забираюсь под диван, туда, где мой тайник. Хотя я знаю наверняка, что они найдут. Найдет тот мужик с пустыми глазами, что караулит на задворках дачи и во дворе Джимового дома. Я достаю флэшку.

С нашей перепиской.

С нашей непрожитой семейной жизнью.

 

 

Джим

 

Начиналось с вранья. С предательства.

Мне было лет пять, я тогда позвол

ял водить себя в садик. Так уж случилось, что Джим угодил в коллектив. Я спер у отца старую, но работающую зажигалку,- откуда он такую надыбал, понятия не имею. Она была большая, тяжелая, бензиновая. Прозрачный низ с каплей топлива и видом Питера. На прогулке в садике я произвел фурор. Давал всем пощелкать, подуть на пламя. Меня все любили, просили подержать и понюхать. Взамен давали подержать машинки и кукол.

Вдруг появилась воспитательница. Просто шлепала мимо. Я благоразумно спрятал зажигалку и зарылся в песочницу. Ничего бы не случилось, но детки... Не все. Не все были гнидами в моем садике, следует признать. Однако процентов семьдесят - точно. Они побежали за воспитательницей, стали ее хватать и орать: «А у Жени - зажигалка, да-да-да!!!»

Что оставалось уставшей пожилой женщине?

А что оставалось Понтию Пилату?

Правильно. Страшное оружие отняли, вечером вернули папуле. Папа явился, он тогда еще носил форму, капитанскую. Я даже не помню, наказали ли меня. Но сквозь толщу лет я помню, как было обидно, когда вот эти суки, которым я все вечно таскал из дома - то мамины бусы, то старый будильник, то пряжку от военного ремня... меня продали ни за что.

Лизоблюды. Жополизы. Садик жополизов, потом была школа жополизов. Потом... потом папа размышлял, не отправить ли меня в вуз жополизов...

Что ж? ...Зато у нас песни красивые.

На сайте знакомств, где я сижу, уже два миллиона девятьсот тысяч человеков. Даже если треть - клоны, хех... «Привет, меня зовут Дэн. Я из Оклахомы, мне двадцать два...»

«Привет, я - Лана, но френдики зовут меня Чиизз. Ты часто тут бываешь?»

Привет, привет. Привет, миражи!

Почти все мы касаемся. С кем ни заговоришь, у всех анкеты на этом сайте. Привет, привет, сладкие.

Я дымлю в вечно открытую форточку. Курить мне можно, форточку сам закрыть я не могу. Странный бзик. Не дай бог, я случайно грохнусь с высокого подоконника! Бедненький Джим разобьет головку об угол, ай-яй-яй. Или еще того хуже. Следует быть честным. Хотя бы иногда. Бедненькому неустойчивому Джиму следует признать, что есть кое-что пострашнее высокого подоконника.

Например, винтовка с оптическим прицелом.

Ах, крошка, я еще такой юный для смерти! У меня даже не выросли колючие волосы на спине и на заднице.

Я не полезу запирать форточку, чтобы не свалиться на старинный паркет с дыркой во лбу. Огонек сигареты отражается в экране.

«Хай, я - Дина. На фото ты клевый. Чем ты занимаешься по жизни?..»

По жизни я убийца, Дина. Ничего личного. Правда, у меня нет ствола, как у того типа, что караулит на соседней крыше. Но это неважно. Может, на крыше и нет никого, кроме голубей. Если мы улыбнемся друг другу, Дина, ты, скорее всего, сдохнешь. Ты повесишься на собственном ремешке от дольче с габбаной, Дина. И это лучшее, что может сделать такое бесполезное создание.

«Привет, я - Кайла. Помнишь, мы трепались в субботу. На мне клевая маечка, зацени...»

А на мне ублюдочные джинсы, Кайла. Каждая штанина стоит сто пятьдесят долларов. Если бы сидела у меня на коленях, Кайла, ты наверное бы оргазмировала от таких клевых штанов!

Наверное, генерация двенадцатилетних будет знакомиться исключительно не выходя из дома. Наверное, выйти из сети для знакомства будет считаться отстоем. Ведь им даже не придется слать друг другу фотки, у всех будут мощные компы с вэб, с квадро динамиками и наушниками, вживленными под кожу...

А виртуальный секс плотно займет место реального.

Насовсем, мать вашу.

Я смотрю в глаза человека, которого ни разу не видел. Эти глаза уже были. Эта ямочка, эта мимика, эта маечка. Охо-хо, я помню эти движения. Слова я тоже уже слышал. Двадцать пятый кадр, мать вашу. Все в повторе, в бесконечном реплей.

«Привет, пропащий, помнишь меня? Ты катал меня в джипе, а потом куда-то исчез. Или ты не хочешь меня видеть?»

«Здравствуй. Меня зовут Алекс К. Слушай, какая фигня. Я целый год потратил на нее.

А она меня бросила...»

Привет, привет, идиот. Сегодня я как следует напьюсь. Затем прикончу соседа сверху, того, кто пыхтит за дверью. А впрочем, пусть живет. Вместо него может заселиться чудовище пострашнее. Я столько времени потратил, пока заставлял себя полюбить этот замок. Славный, скрипучий, слегка тошнотворный, но чертовски теплый дом в самом центре. Здесь так сладко спать. Я помню, как подпрыгивала от ужаса Жанка, когда я сообщил ей, что в ее комнате двое умерли своей смертью, а одного когда-то убивали очень долго, ха-ха-ха.

Кончилось тем, что я пригрозил Жанке.

Я пообещал ей, что в ее комнате скоро появится четвертый труп за столетие. Если она не прекратит меня сношать дебильными расспросами, откуда я все это знаю. Тогда она собрала в охапку свои подушки и перебралась спать в желтую гостиную. Я пожал плечами. Она ведь не спросила, кто и как умер в желтой гостиной, ха-ха-ха.

О, за сто восемнадцать лет тут много забавного произошло! Ты никогда не слышала о тоннелях реальности, крошка? Мы все торчим в тоннелях реальности. Никакой мистики, сплошная физика, сладкая моя. Просто приложи мозги. Ах да, мы забыли, что это означает, нам так уютно с соковыжималками, посудомойками и отбеливателем. Жанна, ты не такая, как они. Ты не безнадежна. О нет, ты не безнадежна, любовь моя.

Я возвращаюсь в электронные города.

«Вчера я потратила весь вечер, ожидая, что он позвонит...»

«Я любил ее, а она даже фотки все порвала...»

«Эй, кто здесь есть? Можно с кем-то поговорить?»

Огонь сигареты пляшет на экране. Щелчок, легкий клик - и мы совсем в другом месте. Озеро соплей. Море. Следует поставить щит «Купаться запрещено. Акулы».

Так и есть. Акулы, изнывающие от жалости к себе. Почитаем. Все равно наружу мне пока нельзя.

Девушка смотрит парню в глаза: «Ты мне изменяешь?»

Он отвечает: «Как ты могла подумать?»

Она вроде бы верит, а потом прикидывает, что ведь он мог ей и макарон на ухи повесить.

А тут как звезды встанут. Мог пиздануть, а мог и сказать правду. А как догнаться? Как, ебать вашу мать, допереть до правды, если на лбу нет таблички, нет горящего символа «утверждение - ложно!»?

В том и беда, никакой физики. Сплошная мистика, обмен жидкостями, бля.

Что вообще такое отношения?

А что такое отношения, когда, к примеру, девушка зависает на сайте, и её мч об этом знает... и как-то делает мягкий наезд... «Оленька, котинька, зачем ты туда ходишь? Ведь мы с тобой вместе, у нас серьезные отношения?!» А Оля отвечает: «Да, фигня, Петя, просто так я там в носу ковыряю, там знакомиться-то не с кем. Одни дебилы. Просто делать не фиг, время убиваю!»

А Петя потом лезет на этот же сайт и проверяет Олю... и Оленька влипает... на мое заманчивое предложение ресторана, джипа и прочей фигни. Я кидаю ее и кидаю его. Я трогаю их пинцетом и наблюдаю, как дергаются их нервные узлы.

Это называется отношения, крошка.

Это отношения. Это не поддается точным уравнениям. Можно точно сказать, сколько в желтой гостиной подохло народа за сто восемнадцать лет, но ни хера нельзя сказать, как поступит тот, в кого ты верил.

Это вранье, ребята.

Что я могу после этого? Мне так мало лет, у меня еще не выросли волосы на спине. А я уже не верю.

Жалостливые акулы. В море их соплей пусть ныряет тот, кто отрастил панцирь. Пожалуй, я выскочу, пройдусь по дворам. Папочка ничего нового не пишет, почта пустая. Кстати, Жанна, мы еще не знакомы. Мы познакомимся на вокзале следующим вечером. После того, как я грохну кого-то вполне лишнего. Так что, мне пока можно болтать про других деффчонок. Я свободен, ха-ха.

Я нажимаю гребаную кнопочку. Нужное окошко открывается с еле заметным скрипом.

Здравствуй, папуля.

И - да здравствует Инет! Вечная слава сети, аминь. Не надо выползать в слякоть, не надо тереться среди вагонного быдла. Аппарат гудит, мне прислали очередное фото. Вначале из принтера вылезает лоб с залысинами, затем наглые рачьи глазки. Экземпляр лишнего прямоходящего. Прямоходящий с условно-верным именем «ахули». Так я их называю. Он лишний, его мама вовремя не подмылась, бля. Ну, ничего, мы все исправим. Слегка подровняем, слегка укоротим. Чуть-чуть нагнитесь, височки косые или прямые будем делать?

Когда я близко всматриваюсь в его харю, вспоминаю книжку о первых паровозах. У них кпд тоже равнялось семи процентам. Какая скудная у некоторых жизнь, Жанна. Но этому уроду осталось недолго. Он подохнет, потому что нет иного способа очистить от него город. Единственная неприятная мелочь - за гибель этого урода щедро заплатит другой такой же, урод.

И так бесконечно.

Я отбиваю папуле ответное послание, а сам думаю о своей маленькой «сестренке». Жанна, Жанна, откуда она взялась в моем мире? Что я вспоминаю сразу при звуке ее имени?

...Она выходит из ванной распаренная, душистая, вся в вишне и кокосе, в тюрбане на голове и моем махровом халате. Я дожидаюсь, пока она уляжется на большом диване напротив своего компа, пока она погрузится в мирок одного из Мураками...

...И тогда я подхожу сзади. Я беру в рот большой палец ее влажной еще, розовой ножки.

Я сосу этот палец, вбираю его в рот очень глубоко, я прихватываю его зубами и чувствую, как она начинает потихоньку дрожать. Все сильнее и сильнее... Потом я выпускаю палец изо рта, к нему с моих губ тянется нитка слюны... Ее тюрбан упал, голова запрокинута, я вижу капли влаги на ее ключицах и ряд белых блестящих зубок в ее открытом рту. Я перебираю губами все ее пальчики на ногах, я кладу руку ей между ног, и ладонь моментально намокает. Я рывком передвигаюсь вверх, распахиваю полы халата и ложусь так, что мой язык свободно ходит между ее губок. Я ложусь боком, щекой на простыню...

...Наверное, это можно назвать глубоким куни. Язык очень быстро устает, приходится запускать свои губы внутрь ее губ, чтобы пробраться максимально... Где-то краешком рта я чувствую ее вставший клитор, иногда я достаю язык из сладкого пекла, чтобы присосаться к нему. У меня действительно длинный язык, внутри я ухитряюсь вращать им. Жанка стонет и беспрерывно пытается вырваться...

...Я протягиваю руку вверх, она жадно набрасывается ртом на мои пальцы. Но мне всего лишь нужна слюна... чтобы смоченным пальцем войти в нее сзади... Теперь мой язык где-то внутри ее через тонкую перегородку встречается с моим пальцем...

Она кричит. Моя Жанка.

Но я еще не знаю, что она моя навсегда.

{mospagebreak}

Лапа

 

Джим, он ворует меня.

Он ворует меня даже не у мужа, а у меня самой.

Так нельзя, так не положено, так не правильно... Я безумно хочу почувствовать вкус его губ. Мы виделись всего дважды. В том кафе, куда он повел меня первый раз, он говорил всякие гадости. Вот видишь, я не сказала «пригласил», я сразу употребила глагол «повел».

Потому что он привык вести.

Он отозвался на мою анкету. Почти ничего не рассказал о себе, но мне почему-то и не хотелось знать. Зато когда он задавал вопросы, мне казалось - я сейчас, немедля, взорвусь.

Страшный ласковый бог с оливковой кожей.

Черт подери, я старше его... на десять? На тринадцать? Нет, я сама постесняюсь спросить. Потом я сказала ему неправильный номер, но перезвонила сама. Я таяла возле его рук, но не смела к ним прикоснуться. Нет, я не влюбилась, ведь есть муж. Все гораздо хуже. Он озвучил то, в чем я стеснялась признаться самой себе.

...Он одел мне повязку на глаза еще в машине.

Стройный мальчик в огромном черном джипе. Нежный подбородок и злые глаза. Глаза твердые, как кусочки алмазов.

Бережно заводит в подъезд и в лифт. Я слышу встречные шаги соседей и представляю их удивление. Я слышу, как они замедляют шаги, встречая нас. Юный мальчик в вязаном распахнутом пиджаке, белоснежной сорочке, небрежно распущенном галстуке. И изящная блондинка, заметно старше своего спутника, на убийственных шпильках, в шелке и золоте, с повязкой на глазах, а руки за спиной. Словно - на расстрел. Мы красивы вместе.

С ним мне на все наплевать.

В парадной, пока лифт ползет вниз, он приказывает мне снять чулки.

- Кто-то может войти и увидеть, я не могу...

- Я сказал - живо снимай, дрянь. Или я сниму с тебя здесь все.

...Слушая голоса приближающихся людей, нагибаюсь. Освобождаясь во мраке от туфель, снимаю чулки, отдаю ему.

После мы едем вверх. Он с кем-то говорит по телефону, лениво трогая меня за шею. Тонкие прохладные пальцы. От его пальцев у меня пожар внизу живота. Я спрашиваю себя, что я тут делаю. Я в десятый раз повторяю, что это немыслимо и невозможно.

Кто он, и кто я? И куда мы летим вместе? У меня еще есть время ему сказать кое-что. Вероятно, эти три слова остановили бы игру, которую затеяли не мы. Но я не успеваю. Лифт остановился.

Перед дверью, в общем коридоре, он равнодушно приказывает мне снять юбку. Юбку мне жаль несколько секунд. Она стоит как небольшой автомобиль волжского автозавода. Потом мой мальчик дышит мне в лицо, его губы совсем близко, и я снова забываю о своих страхах.

- Куда положить? Я же ничего не вижу!

- Просто расстегни и вышагни из нее. Не надо никуда класть. Она тебе больше не понадобится.

Щелчок замка. Аромат старого, очень старого дома. Носками эксклюзивных, бордовых туфелек я ощущаю ворс глубокого ковра. Почти сразу, в прихожей. Я слышу музыку и ловлю ноздрями слабый запах холодного камина. Боже мой, тут настоящий камин.

- Руки назад, живее.

Сегодня ты украл меня впервые. Ты в упор разглядываешь мои щеки. Повязка туго перекрывает верхнюю часть лица, наверное, это к лучшему. Иначе я умерла бы от стыда. Ты рассказал мне, что ты будешь со мной делать.

Очень подробно рассказал.

И я согласилась. Я позволяю снять с себя сумочку и кофту, ты вдыхаешь мой «Кензо». Как ты и просил, без косметики. Розовые губы не блестят, они немного пересохли от ветра. Пока я ждала тебя и твой страшный джип. Я вздрагиваю, когда ты опускаешься, чтобы снять с меня туфельки. Ты бережно относишься к моей одежде, я была неправа. Блузка, комбинация. Потом я на ощупь нахожу твою ладонь и кладу в нее наручные часики.

Я нервничаю без часов, словно ты украл меня из времени. Так и есть, и ты прекрасно осведомлен о моем страхе. Откуда в тебе столько знаний, мальчик? Все мои вещи спрятаны в шкаф, я только слышу, как скрипит дверца. Ты разрешил мне оставить на столике сотовый. Ключ от шкафа и ключи от входной двери у тебя. Они падают в карман роскошного итальянского пиджака. Ты снимаешь с меня серьги, разглядывая мою наготу в зеркале. О том, что тут зеркало, я узнаю позже.

- Прикажи мне...- мои губы шепчут чуть слышно.

Я не уверена, влюбляюсь ли я снова.

Я не умею по заказу разлюбить; могу полюбить только кого-то дополнительно. Все потерявшиеся в эпохах, бросившие меня, сбежавшие, сосредоточенно накапливаются у меня не в сердце даже, а где-то в костном мозге, формируют внутренний панцирь; из них собираются выразительные годовые кольца. Я не могу долго хранить зло на них. Раньше, до замужества, со мной вообще творилось неладное. Забредала по случаю в мужские отделы, трогала рукава и воротники, машинально оценивала: «Это подошло бы А.»... хотя А. потерялся три года назад.

Порой, к счастью, очень редко, я наталкиваюсь на кого-то из безумно мной любимых... и с ужасом представляю, как мало надо для возгорания. Кажется, хватило бы касания, легкой искры, взгляда искоса - и все, катастрофа, все завертелось бы снова, несмотря на полную растрескавшуюся пустыню, несмотря на радиационную пыль по этому человеку. Ведь то, что проникло, задело когда-то,- оно никуда не испарилось, и уже навсегда. И что печально, до рези печально - ты сама не можешь это выключить.

Еще возникают диковатые моменты. Одна смеется: «В девяносто таком-то году, ранней весной», другая вторит: «Это было после сестры дня рождения, ей стукнуло шестнадцать...» Третья вообще отмеряет от первой поездки в Турцию. Наверное, там рай, в Турции.

Я отмеряю сроки про себя иначе. Мои вехи не привязаны к общим. Даже морозит.

Я говорю: «Это было за месяц до того, как я начала с А.», или: «А это со мной случилось сразу после ухода Б.»... Морозит немножко. Если между А. и Б. возникает свободное время, я его теряю. Время проваливается в никуда, его никак не могут заполнить ночные перелеты к пальмам, смуглые красавцы, приносящие коктейли к лежаку, арт-показы и стремительные метания между столицами.

Что изменилось с появлением мужа? Не знаю. Наверное, я стала к кому-то испытывать постоянную благодарность. Но это совсем не то чувство, которое вызывает мальчик с прохладными тонкими пальцами...

Джим, ты лишаешь меня рассудка.

...Ты покинул меня на ковре. С завязанными глазами. Остается гадать, есть ли еще кто-то, кроме нас двоих, в огромной старинной квартире. Квартира очень большая, я угадываю по звуку его удаляющихся шагов. Мой мальчик, мой юный господин уходит вдаль, продолжая вполголоса болтать по телефону. Бросает меня наедине с балладами «скорпионов»... Он возвращается, включив где-то воду.

- Руки закинь на затылок, вот так... ноги раздвинь. Мы сейчас проверим, как ты побрилась...

Его ладонь, его требовательные пальцы.

Джим, шепчу я. Женя. Мы сейчас сорвемся, и это будет конец.

- Никогда не называй меня Женей! - Он хлестко, но не больно бьет меня по щеке.

- Да, я забыла, прости...

Я не сказала ему многого. И мы сорвались в пропасть.

{mospagebreak}

Глава 2

 

Привет, я Маша, а ты - кажется, клевый.

Привет, я Дэн, жду звонка или записки.

Я - Лена, помнишь, мы торчали у Левы?

Привет, я Ронни из Сан-Франциско.

 

Привет, мы увидимся снова?

Башка трещит от вчерашнего виски,

Привет, я за товаром, от Ковалева,

Привет, у Люки отпадные сиськи...

 

Привет, я женат, но она не в теме.

Я - Римма, хочу пошалить немного.

Привет, ты меня подвозил до дома.

Привет всем клонам.

И всем фантомам.

 

 

Жанна

 

Да, Джим, мы еще н

е знакомы. Или уже знакомы двенадцать лет?

Ведь с тобой никогда нельзя знать наверняка. Точно так же, как невозможно наверняка сосчитать количество комнат в твоей квартире. Сегодня их вроде бы четыре, а завтра коридор может вывернуться в другую сторону, и добавляются три латунные ручки по левой стороне. Когда ты привел меня с вокзала, ты просто предложил - выбирай. Все, что касается слова «считать», возле тебя не катит.

Не считается. Заколдовано. Запретная тема.

Я ползу к тебе по сложной кривой. Как испуганный жук, которого швырнули на клеенку стола, оторвали пару ножек и все время тыкают в морду ножом. Жука носит из в стороны в сторону. Он уже хрен понимает, куда ползти.

Я обещала тебе рассказать о последнем плевке в мой адрес. Перед тем, как ты вычислил меня на вокзале. О предпоследнем я пока буду молчать.

...Они трахались, как собаки, когда я зашла. Было четыре утра, я искала свой сотовый, он куда-то завалился. Все дрыхли, дрыхли, как мертвецы. В сортире, на кухне, валетами на диванах. Один чудик уснул за экраном, в блокноте неустанно выбивалось «uuuuuuuuuuuu...»

На лоджии не в тему лыбился знакомый чел: квадраты черных очков на пол-лица и размочаленные дреды до жопы. Кажется, он там блевал, на лоджии. Мне плевать, я не собиралась жить в той хате вечно. На кухне горелые ложки и два шприца.

...С отчетливым «суки» я отправляю и то, и другое в мусор. Нахожу у кого-то в кармане траву, примерно на четыре косяка. Забиваю себе один, раскуриваю, качаюсь с закрытыми глазами. В холодильнике грустит портвейн, глотаю из горлышка. В прихожей завалы из ботинок и кроссовок всех цветов и степени новизны. Вспоминаю, что свои забыла снять.

- Где мой ебаный телефон?! - кричу я в дымную пустоту этого гадюшника.

Всем посрать на меня. В длинной комнате валяются в обнимку на полу А. и К. Этот дебил К. проколол себе соски, ненормальный. На кого он хочет походить?

- Ну, ты и чмо,- кидаю я. Все равно он в отключке. Я еще не подозреваю, кто из нас большее чмо.

Сраного телефона нигде нет. В спальне слышу звуки, который хуй с чем спутаешь. Дыхание двух слипшихся голых людей невозможно ни с чем спутать. Дергаю дверь.

Так и есть, два куска мяса. Ко мне поворачивается голова гидры: размазанные тушь и помада - какая-то сопливая шлюшка в пирсинге, на ней Борис.

Мой Борис. Джим, тебе неважно знать, кто это был. Это чужой вонючий человек, которого я по ошибке считала своим.

Его ресницы спаялись, в ушах черные тампоны плеера, ничего не слышит. У крашеной шалавы между ног - огромная дыра, в которой он елозит. Я вижу его мокрые сокращающиеся мышцы. Я закуриваю. Кажется, сегодня я сочиню пиздатый стих.

Нет никаких причин жить.

- Дай покурить.- Девушка смотрит на меня в упор. Ее живот дергается туда-сюда, волосы растрепались, они напомнили мне газетные обрезки.

Нет причин ее ненавидеть. Ненавидеть имеет смысл того, кто за всех нас в ответе. Одариваю ее ментоловой сигаретой и зажигалкой. На полу, среди носков и презервативов, катаются ампулы.

Как это мило.

- Пиздец, когда же этот урод кончит? - Она жадно втягивает дым и ухитряется разглядывать свои ногти. На ногтях у нее прелестный черный лак, наполовину отвалившийся. Потом она переводит взгляд на меня и начинает разглядывать то, что вызывает у нее трусливый восторг.

Сейчас она спросит, это у меня всегда, или несчастный случай. Я ударилась обо что-то или такая родилась? И мне придется разбить ей рожу. Просто так, чтобы не задавала в будущем тупых вопросов. Вообще-то я люблю девочек. У меня был случай в метро, когда мы просто смотрели с одной девчонкой друг на друга. Мы просто смотрели, а потом я кончила. Вот так. Но не с этой.

- Он не урод,- произношу я оловянным голосом.

- Может, и не урод, я его совсем не знаю,- смеется она.

- Как тебя зовут? - Я присаживаюсь на чистый угол кресла. Все еще не могу оторвать глаз от его члена.

- С утра была Ренатой.- Снова ржет. Кажется, она веселая девочка.- А тебя?

- Жанна.

Она курит, тискает свою грудь, теребит сосок. Кажется, она уже потеряла интерес к моим аномалиям.

- Ах, вот ты где! - Я нахожу в шкафу свою «нокиа».

Я курю и вспоминаю. Стихи Бориса. Цветы Бориса. Разговоры о Мураками, Паланике и Пелевине. Сорок смс в день, сорок раз крики: «Где ты?» Наши ревности, наши микроскопические войны, наши крыши, наши мокрые затяжки изо рта в рот.

Изо рта в рот.

Я втыкаю сигарету между его потных лопаток. Его вопли и маты сыплются мне вдогонку по обосранной лестнице. С удовольствием удаляю несуществующего человека из списка контактов.

Джим, ты начался только спустя неделю. Так что мне тоже можно.

А Лапа вылупилась между нами позже.

{mospagebreak}

Лапа

 

Перед тем как прийти на встреч

у с тобой, я получила в подарок эти туфли. Теперь ты знаешь, от кого они. Теперь ты знаешь, от кого все эти приличные вещи. Хотя и до него меня одевали и баловали.

А может быть, тебя это тоже заводит, а, Джимми?..

Мы с мужем утром катались на нудистский пляж. Я уже предугадывала его загадочное молчание, его тайный подарок, потому что муж никогда не забывает о мелочах. В этом счастье и беда, следует быть крайне осторожной, если пытаешься обхитрить такого человека, как он. Следует быть не просто осторожной. Надо считать ходы, как Каспаров. Или какой-нибудь Корчной. Они наверняка не забывали о мелких мелочишках.

Я мурлыкала, как кошка, на его стальном локте, предвкушая сюрприз, а после обеда предвкушая своего мальчика. Внутри у меня все пело и трепетало от ужаса. Человек, который делал для меня все, который лепил и выгибал под меня мир, мог уничтожить меня одним движением мизинца. Он был в курсе некоторых моих романов, еще о чем-то догадывался, но молчал. Такое соглашение мы заключили когда-то. Но если бы он узнал о тебе, это даже трудно представить...

Что ж, пора признаться хотя бы самой себе - это заводит.

Заводит, когда, только что отдавшись мужчине, растворяясь в оргазме и вжимаясь в тело, потом откровенной кошкой потягиваешься...

...И мурлычешь сама с собой, ведь буквально четыре часа назад ты так же выстанывалась под его другом, партнером, братом. Ведь ты их коллекционируешь, как клинки на синем бархате. Единожды попав в коллекцию, уже никогда они не смогут доверять друг другу...

И в то же время ты абсолютно

не уверена в нем. Ты смотришь на своего мужа издалека, словно скинув вуаль. Чужой, незнакомый, красивый, интересный мужчина. Наверняка, у него есть несколько любовниц.

Поэтому изменять ему сейчас особенно приятно.

...Но сначала следовало расплатиться за все хорошее. Под жарящим северным солнцем, смакуя редкий накал августа, я неторопливо раздевалась. Людей на пляже почти не было, кроме моего любимого «надсмотрщика». Я подозреваю - он ждет меня даже в ливень.

Потом муж достает камеру, а я с томным стоном распаковываю из шелковой бумаги новенькие бархатные туфельки. У них сверкающие каблуки-гвоздики и вычурный хлястик вокруг лодыжки. Внутри они выстланы серебристой кожей, с горделивым тавром производителя.

Я осторожно начинаю их обувать, бросив на песок одеяло. Я стараюсь, чтобы вездесущие песчинки не попали на бархат. Я абсолютно голая. Усыпляюще шуршит вода. Муж безостановочно щелкает затвором камеры, со всех сторон. Он точно не может остановиться.

Первая туфля уже пробует ногу. Я надеваю вторую.

Потом берусь за каблуки и выгибаюсь.

Я люблю свое тело. Я благодарна ему. Оно отвечает мне взаимностью, сохраняя тонус мышц, белизну и нежность кожи, но тело требует многого. Оно требует садистских массажей, когда боль нескончаема и постоянна, оно требует нежного теплого масла после каждого душа, оно требует настоящей израильской соли в ванну, оно требует иголок и релакса у личного мастера, оно не переносит грубых тканей, резинок и ремней. Тело требует отдавать самое дорогое - время на себя. Но все искупается, когда сбрасываешь колючую противную шкурку и видишь себя в зеркале глазами мужчины - юной и желанной. Когда ты слышишь, как мужчина сглатывает от непереносимости близкого обладания, слышишь завороженное: «Какая нежная» или: «Ты же как невинная девочка»...

Когда ты обнимаешься в постели с молоденькой девчонкой и чувствуешь, что твоя кожа мягче и прозрачнее, а в затянутых страстью глазах мужчины, который здесь и сейчас,- восторг и... упоение тобой. Тело гнет спинку, грудь спорит с законом Ньютона, холеная ступня придирчива к обуви, на тонких кистях и щиколотках блестят золото и синие прожилки вен. Моя жизнь подчинена моему телу, его нуждам и его прихотям? Наверное, это так. А чему еще мне подчинять жизнь, если химия чувств ушла из нее безвозвратно?

Или не ушла? Или мальчик Женя что-то способен зажечь?

Муж фотографирует. Будто норовит разорвать мое тело и сохранить в миллионах пикселей.

На спине, на боку. Я испытываю дикое пьянящее чувство свободы. Всякий раз, когда мир замирает вокруг моего обнаженного тела. Я не желаю помнить дату рождения, назойливо торчащую в моем паспорте. Мне всегда восемнадцать. Мне до смерти будет восемнадцать, и я не позволю никому испортить мою молодость.

Я всегда говорила, что брак - аморален.

Переворачиваюсь на живот и болтаю ногами. Затем я в упор смотрю на своего «надсмотрщика». Никогда еще не видела, чтобы у кого-то разорвало член от переизбытка спермы, но это был как раз тот случай.

После пляжа муж отвез меня на тот угол, с которого я благополучно сбежала к тебе.

Джим, у меня есть знакомая, обладающая даром. Не знаю, как это поточнее назвать. Телепатия, предвидение? Когда муж меня высадил из машины, у меня было настолько острое желание немедленно ей позвонить и уговорить на встречу. Всего лишь недолго подержаться за руки, этого вполне достаточно. А уже потом - к тебе.

Иногда на эту Люду что-то накатывает, и она неплохо угадывает будущее, но для этого ей необходимо тебя потрогать. Визуального контакта ей мало. Однажды Люда как бы невзначай дотронулась до совершенно плоского животика одной знакомой и заявила, что у той родится мальчик. Все вокруг засмеялись, знакомая даже не испугалась. Она сказала, что кушает таблетки, и ничего такого произойти не может. А потом все же сходила куда положено, и докторша, катая по ней мокрый валик УЗИ, обрадовала: мальчик, всего лишь несколько недель.

В другой раз мы случайно столкнулись в одной компании. Пришел один... назову его Р. Жуткий кобелино, охотник до всего, что перемещается.

И еще там была одна моя подружка, тоже не сахар. Точнее сказать, она и семейное счастье - как полные антиподы, слова из разных языков. И вдруг Люда тихо, но отчетливо заявляет, что два эти кадра поженятся. Люда, сама того не желая, выдала лучшую шутку вечеринки. Абсолютно невозможно было представить, что эти двое наденут кольца. А потом у Людочки зверски болела голова.

А эти двое... они поженились спустя полгода.

Но хуже всего и страшнее получилось, когда Людочка предсказала моему другому знакомому П. смерть. Он тоже был жуткий бабник, хотя это к делу мало относится. Люда до него дотронулась и без улыбки заявила, что парень попадет в страшную мясорубку на дороге.

 

И погибнет. Но можно отклонить перст судьбы, так-то. Всего-навсего, следует немедленно порвать с веселыми подружками и срочно жениться. П. посмеялся, насколько ему удалось посмеяться в такой ситуации. Он даже, кажется, обозвал Люду не вполне культурными словами, посоветовал ей надежного психиатра и ушел. Однако, как ни странно, месяца через полтора втюрился и сделал предложение одной даме. А еще спустя пару месяцев они ехали по зимней дороге, на них выскочил со встречки грузовик, машину буквально размазало, несколько раз перевернуло...

Оба выжили, после долгой реанимации.

И живут счастливо. Я встретила этого П. Он сказал, что как-то увидел Люду и убежал, чтобы не прикасаться. Люда не обижается на такое. Она говорит, что рада бы промолчать. Хотя бы потому, что после подобных «откровений» жутко раскалывается голова.

Я твердила себе, что я выше всяких суеверий, что не поддамся и не стану слушать Люду всерьез, если ей придет в голову что-то мне напророчить. Но после встречи с Джимом... да, именно после нашей первой встречи, когда воткнулись провода в ослабевшие розетки, когда потек расплавленный жар, сжигая по пути все мои предохранители, я честно уговаривала себя. Но не решилась к ней обратиться.

Я не просто трусиха. Я - жадная трусиха.

Я тогда переминалась с ноги на ногу, пряталась от черного джипа за углом и понимала, что погибну от жадности.

Так оно и вышло.

Я могла бы к Люде обратиться. Но струсила. Я заметила: когда мне слишком хорошо, становится страшно.

И я вернулась к тебе, мальчик Женя. Чтобы пропасть окончательно.

...Ты снова воруешь меня.

Я мечтала быть украденной.

Я мечтала лишиться одежды. И стоять вот так, в одних босоножках, перед одетым, почти незнакомым парнем, и ощущать его горячее дыхание сзади, на шее. Я хотела выглядеть соблазнительно и пришла в чулках, но ты заставил их снять. Когда я вспоминаю, что ты говорил по телефону, я краснею, даже сейчас.

- Прикажи мне...- прошу я.

Я так жду, когда же ты дотронешься...

Нет, это не любовь. Это гораздо хуже.

Мы неслись с трамплина, но внизу не было снега.

{mospagebreak}

Джим

 

Итак, розовое детство.

Привет всем, я - Джим. Помните, мы решили меняться впечатлениями, когда хочется кого-то убить? Я вам расскажу, мои юные друзья, как во мне созрело, налилось морковным цветом и оформилось желание убить.

Началось с собаки.

Представим себе обосранный, заваленный бумагами и бутылками сквер где-то в районе Наставников. Хренова новостройка, пронзительный ветер, бензиновые лужи, битое стекло и куски арматуры. Многоэтажки, от которых хочется немедленно спрятать глаза или броситься в колодец. Ровные шахматные ряды окон, по вертикали и горизонтали.

Щелк. «Привет, я - Дана. Самое ужасное, что я видела...»

Ты ни хуя не видела, Дана. Самое ужасное - это был вид из окна нашей прежней квартиры. До того, как не умерла бабушка. Одиннадцать лет я глазел на геометрию антифэншуйных, блядь, окон. Коробок с дырками геометрическими. На трамвайную петлю вокруг обгаженной псами клумбы. Одиннадцать лет - слава всем демонам, что не больше. Пока папа не выслужился, не стал серьезной фигурой. Тогда у нас очень быстро появилось все, но это неважно...

И эти суки еще смеют поливать грязью Петра Первого. Ах, крепостник, ах, душитель! А сами - превратили Петербург в скопище кошмарных квадратных ртов. Всюду - прямые углы.

Так вот, по скверику прогуливается семейная пара. А юный Джим следит за ними тоскливым, загнанным хорьком из своего ебучего оконного квадрата. Я их хорошо знаю, здороваюсь при встрече. Они живут вместе двадцать два года. Одни. Одинокие, сытые, холеные. Им лет по сорок пять. С ними собачка, непонятной породы.

Женщина лениво кидает мячик, муж дергает ее в сторону, чтобы не вляпалась в грязь.

- А ну-ка, отнеси папе мячик. Отнеси папе.

Собака бежит, не замечает мяча. Она просто радуется. Мужчина встречает ее, строго выговаривает, абсолютно серьезен.

- Иди к маме. Почему маму не слушаешь? К ноге. Где наша мама? Вот она, наша ма-ама идет.

О чем мы беседовали, друзья? Ах да, я хочу убить эту собаку.

Я хочу убить эту собаку.

Они двадцать два года постепенно сходят с ума. Не потому, что собака виновата, и не потому, что у нее нос черный, а сбоку она белая и рыжая. И она вовсе не тявкает ночами, мешая всему дому спать. Мне ее вообще не слышно.

Разглядывая сквозь дождевую муть месиво сквера, пластик и пивные банки, я неожиданно понял, что собаку просто необходимо прикончить. Надо освободить взрослых от игры в дочки-матери. Мне тогда было плевать, что будут чувствовать эти люди, будут они несчастны или нет, будут они плакать, убиваясь по своей блохастой, трехцветной «доченьке», и смогут ли «родить» новую.

Да мне и сейчас наплевать, если честно. Но мне тогда показалось, что надо им как-то помочь. Ведь если собаку не убить, они так и будут бродить по говешкам, среди других собачников, так и будут считать, что воспитывают дочку или сына.

И я убил собачку. Я к ней не прикасался. Три раза их сфотографировал. Я очень аккуратно отрезал ножничками «папу» и «маму».

Это оказалось совсем не сложно. Только сильно разболелась голова. Мне потом кто-то сказал, что «родители» приобрели себе новую собачку.

Такие дела, Жанка.

...Теперь я скажу тебе о Лапе. Лапочка не была после. Ты не была после. Мы одновременно сходились к центру этого долбаного равнобедренного треугольника. Мы перли навстречу друг дружке, хер знает только, зачем. Но тот, кто все затеял, он наверняка в курсе. По крайней мере, так считается. Считается, что он знает правду про всех нас.

«Хай, я Ната. Я всегда говорю правду, а почему ты спросил?»

Я спросил, потому что ты не знаешь, о чем говоришь, сладкая. Ты врешь, как дышишь. Вот, кстати, насчет правды. Это непросто - оставаться на стороне честности и правды, когда каждый уверен, что честность и правда именно у него в союзниках. Я делаю вывод, что их никто не видел в лицо. Честность и правду. О них любят попиздеть за бутылкой. Или в сети, что почти одно и то же.

«Привет, я - Алекс. Я всегда был честен с ней, а она сказала, что я скучный и слишком прямой. Что мне делать?»

Что тебе делать, Алекс? Сунь башку под каток - поможет. Мне подозрительны уроды, которые с умными рожами говорят о честности. Точно так же, мне подозрительно, когда рассуждают о патриотизме и о продажности.

Продажные аспиранты сбежали на Запад.

Патриотичные алкаши лежат у ларьков.

Не вздумайте говорить больному правду, что у него рак.

«Женя, признайся честно, что это ты взял деньги у папы. Просто признайся, и тебе за это ничего не будет... Так это ты стащил, гаденыш?!!!!»

«Папа, ты всегда говорил мне правду?» - «Да, сына».- «Тогда скажи правду, почему ты не любишь маму?»...

Четких ориентиров нет. Ты можешь быть всего лишь вокзальной бродяжкой, как Жанна. Но при этом твоя горячая душа огромна, как ледокол. Ты расплавляешь льды этого замерзшего мира, крошка.

Я не скажу, как я люблю тебя. Потому что ты не поверишь. Ты просто не расслышишь, мы слишком быстро мчимся. Ты уверена, что я влюблен в Лапу. Ты глупая маленькая дурочка с третьим глазом во лбу. Я ее не люблю.

Я ее горю.

Выхожу побродить в сеть. Еще есть время до вечера. Тот час еще не наступил. Час, когда в окнах напротив я увижу тех, кто давно умер.

Я почувствую, что время подходит, не потому, как поплывут багровые языки солнца по влажным стеклам. Не по долбаной программе передач.

«Дорогие ветераны! Вам не с кем поговорить? Перепишите на нас свою квартиру, и мы охотно поговорим с вами. Наши заботливые сотрудники будут с вами до последнего дня...»

Иногда я думаю, что следует начать с тех, кто говорит это по радио. Я бы хотел взглянуть на их сытые фотографии. Вечером, когда падающее солнце осветит внутренности спален. Быстрее всего я проваливаюсь в чужие глаза именно вечерами.

Но тех, кто выступает по радио, не в чем упрекнуть. Это всего лишь работа, скучная и честная. Зато папочка нашел паренька, готового отомстить за двоюродного дедушку. Крепкий, ничем не болевший дедуля внезапно помер спустя семь месяцев после подписания договора ренты.

Мы с папулей займемся...

Никогда не знаешь наверняка, сколько окон появится напротив, на потрескавшейся стене. Это прекрасно, всеобщий принцип неопределенности в действии. Это то, чего боится Жанка. Глупая вокзальная девочка с душой раскаленного ледокола. Она согласна, что следует убить всех, кто отнимает квартиры у стариков, но почему-то потеет от ужаса при мысли, что пострадает невиновный.

Кто тут невиновный, крошка? Разве тут есть такие?

Папочка не присылает мне невиновных.

Я выдергиваю из кнопок предыдущее фото и швыряю в камин. Ублюдок с рачьими глазами, с кругозором от сауны до боулинга по вертикали и от пятизвездочной Анталии до личного пони по горизонтали. Лично он никого не трогал, крошка. Он ведь не озвучивал свои приказы прямо, он всегда был крайне осторожен. Сколько старичков рассталось со своими квартирами раньше времени, крошка? Сколько тупых старух подавились таблетками, а телефон, как назло, сломался, и соседей не было рядом? Сколько старых пердунов не вернулось с подледной рыбалки? Кстати, какого хера они туда поперлись впервые за двадцать лет?

Кажется, мы зацепили кого-то еще вместе с ним, крошка?

А мне посрать.

В ящике моргают маячки деятельных стражей порядка. Где-то там, среди них, мой папочка. Вероятно даже, что он скоро выступит, только лицо его останется в тени. И, веско покачивая ладонью, успокоит взволнованную публику. Всего лишь несчастный случай. Да, так бывает. Богатые тоже плачут, ха-ха. Имярек не вовремя схватился за провод под напряжением. Имярек выпал с третьего этажа своей виллы прямо на грабли.

Какая неприятность, придется снова рыхлить кустики.

Что? Погибший был крупным авторитетом в какой-то нехорошей области? Ай-яй-яй, а такой приличный мужчина с виду. Глава риэлторской корпорации, как-ее-там, блядь. Красавица-вдова и рыдающие детки симпатично дополняют пространство сцены. Неужели это правда? Неужели погибший мог кому-то желать зла?

«Привет, забыл меня? Ты каждый вечер в сети, но не отвечаешь...»

В твоем профиле, забытая подружка, стоит маленький аватарчик... Там навзничь лежит обнаженная девушка, на ней лишь высокие облегающие сапоги.

Так странно, когда прошлое врывается в нас через картинку два на два сантиметра. Кира, да, Кира.

Ей было тогда шестнадцать, а мне... я тоже был несколько моложе. Пылал вечер в бабулиной дворянской квартире, пропахшей девятнадцатым веком, полыхало зеркало до потолка в тяжелой раме, катались собачьи волосы на дубовых паркетах... Я тогда держал пса. Здоровенного замечательного пса. Он издох.

Этого следовало ожидать.

Собаки не выносят, когда рядом рвутся тоннели реальности. Собаки сторонятся магии. Мой пес испытывал постоянный нервный стресс, бедняга. Кира вышла из ванной влажная, в моей рубахе и уличных узких сапогах. Она сказала, что не может тут ходить по полу, где бегают псы.

Потом она упиралась локтями и лицом в зеркало, а я стоял позади нее на коленях... Она выгибалась так, что я без напряжения доставал языком везде... Потом она сидела у меня на коленях, а я развернул стул так, чтобы видеть все в зеркале... Она говорила: «Мальчик мой, мальчик мой, никогда не бросай меня...»

Она прожила со мной три месяца и свалила. Ничего не объяснив.

Почему мы острее помним тех, кто нас бросил?

«Хай, Джим, ты забыл меня? Я - Маша. Кажется, во мне что-то перевернулось после встречи с тобой. Извини, не могу это больше в себе держать...»

Еще бы, Маша. Ты вроде моего пса. Он тоже чувствовал себя херово, пожив рядом. Я - кот Шредингера, крошка. Я - нестабильная частица. Я не атом и не волна. Что такое атом? Атом - это тот, кто торчит на месте. Иначе говоря, он застрял в глубокой жопе. Ты киваешь с охрененно умным видом, сладкая попка. Егозишь у меня крепкой задницей на коленях, нарочно егозишь, чтобы я мог все-все там прочувствовать, и умно киваешь. Точнее - твоей бляндинистой головке кажется, что это выглядит умно. Ты честно полагаешь, что быть в глубокой жопе - это значит попасть на крутой баблос, подсесть на иглу, лишиться хазы и вылететь из города без права возвращения. Ну, разумеется, что же может быть страшнее, блондочка?

Ни хрена подобного, ха-ха-ха. Проще простого оказаться в самой глубокой жопе, имея все. У меня есть все, чему ты готова подставить все свои дырки. У меня есть папочка, который защищает Джима от злого мира. Папочка делает так, что все заказы идут только через него. Папочка делает так, что люди, которым положено искать Джима, забывают о нем. Это стоит недешево. Блонда, это стоит дороже, чем вся твоя скучная жизнь, вместе с побрякушками. Мы все подпрыгиваем на тонкой проволоке, над бездной, и проволока звенит, как последняя струна Паганини. Завтра папуля снова найдет тех, кому не стоит коптить небо. Или не так: теперь уже они стоят в очередь. Они стоят в очереди, а папуля так сортирует их просьбы, чтобы Джиму не стало слишком холодно.

У Джима - принципы? Разве могут быть принципы у киллера? Нет, конечно же, нет, это только в кино. У твоего бывшего дружка Женечки не принципы, а зверские боли и удушье.

У меня есть две хаты, куча баблоса, которым я разжигаю камин, и никакой драг не забирает меня так сильно, как кровь из твоей разбитой губы.

Позволь, я разобью тебе губу еще раз? Нет? Ну и хрен с тобой.

Ты хоть слышала, бездарная ты наша, кто такой котик Шредингера? Он не жив и не мертв. Или сразу жив и мертв? - спрашиваешь ты, распахнув озерные глаза. Нет уж, девочка. Это было бы слишком просто. Кот Шредингера для одних жив, а для других - наоборот. Этот выдуманный кот подтверждает многое, но твоей светлой головке это не под силу. Этот кот подтверждает, что все мы крепко ошибаемся насчет устойчивости мира. Он одновременно жив и мертв, что доказывает сосуществование, как минимум, двух миров...

Впрочем, ты зеваешь, сладкая попка.

Я жму заветную иконку. Папочка, баблос уже свалился на мой счет. Спасибо, родной, ты так заботлив. Или тебя давно нет, и заботлив кто-то другой? Баблос пришел аккуратно, но следующее фото пока задерживается. Кто там у нас на очереди, сладкие?

«Здравствуй. Как неожиданно. Не надеялась уже тебя встретить. Женечка, мне почему-то казалось, что с тобой случилась беда».

Да, действительно неожиданно. И действительно, беда. У меня страшная беда, милая. Мне на всех насрать.

На фото я узнаю ее. Эта кукла меня трогала за живое.

Мы недолго были вместе. Она сама кинула меня, как только подвернулся член потолще.

Я знаю, она испугалась гаша. Что поделаешь, сладкая, кто-то должен быть плохим парнем. Чтобы у хороших парней имелся повод распускать хвост. Кто-то должен оставаться вечно в дороге, как нас учит старина Керуак.

Я научил ее не стесняться собственного тела. Дважды до меня жила с мужчинами и стеснялась раскрыться... Я приезжал к ней утром, потому что иначе было никак. Ее маленькую дочку мы отвозили в садик, а потом возвращались. Я раздевал ее и не позволял больше одеваться. Я ставил ее так, как мне хотелось. Она дико стеснялась, и чем сильнее она стеснялась, тем настойчивей я заставлял ее. Я приучил ее по первой же просьбе становиться в глубокую стойку, не ожидая секса. Я заставил ее брать в рот под столом, пока я завтракаю. Я заставил ее при минете смотреть мне в глаза. Я научил ее говорить. До встречи со мной она не могла произнести матерного слова. Спустя время она с наслаждением, сама возбуждаясь неистово, произносила...

Теперь уже неважно.

Щелчок. Вот оно, блядь. Очередное послание от папули. Мы с ним давно обо всем договорились. Никаких звонков и смс, и каждые два дня - новый электронный адрес. И обязательная очистка харда. Это тоже ненадежно, но лучше, чем ничего.

Сегодня папуля должен прислать материалы по делу одного ублюдка, убившего двоих туристов. Его практически оправдали, у засранца нашлось столько защитников...

Ползет из принтера. Скорее бы, потому что солнышко уже окрасило окна наших спален в цвет скотобойни. Самое время оприходовать парочку. Из принтера ползет приятный такой красавчик, хех.

«Джим, почему ты не отвечаешь на мои письма? Почему ты такой злой?»

Ах, сладкая. Если бы я сейчас был охрененно известным звездоплюем, то вот такое интервью я мог бы дать какому-нибудь классному интеллектуальному журналу.

- Почему вы считаете себя ранимым и тонко чувствующим человеком?

- Потому что я люблю засовывать пальцы в задницы тех девушек, с которыми общаюсь.

- Разве иначе нельзя общаться с девушками?

- Можно. Еще можно капать воском им на грудь.

- Вы знакомитесь на улицах?

- Я вообще не знакомлюсь.

- Как же вы тогда находите девушек?

- Они сами меня находят. У меня дома.

- Вы не боитесь, что ваши знакомые девушки, которые это прочтут, могут вас не так понять? Лучше скажите, что вы пошутили.

- Я пошутил.

- А на самом деле вы ранимый?

- Я охуительный.

- Вы согласны, что ваша профессиональная деятельность - это лишь сублимация нереализованных подростковых страхов?

- Ни хера не врубился. Можете другими словами?

- Вы до сих пор боитесь своего отца?

- Я обожаю папулю. Он спасает меня от плохих друзей.

- Последний вопрос. Наши читательницы хотят знать, вы сейчас с кем-то...

- Ебусь?

- Простите?

- Чего?

- Я говорю, наши читательницы хотят знать... Нет, мы имели в виду серьезные отношения.

- Серьезные отношения?

Ладно. Я вам сейчас расскажу про серьезные отношения. Чуть позже. Где эта чертова зажигалка? Папуля, лучше бы я умел разжигать огонь кончиком мизинца. Смотрелось бы куда эффектнее, практически в духе дзэн. Наконец-то, алый глазок сигареты упирается в экран.

Чуть позже. Сначала - дело.

Путь на сайте

Рекомендуем

Опрос

Современный роман невозможен без: