Александр Мазин “Княжья Русь” /фрагмент/ главы: 1-4

Часть первая

Перун и Сварог

 

Глава первая

Железо и дерево

 

Темна южная ночь. Тьма лежит и над Горой, и над Подолом. И над новоставленным капищем старых богов, и над древними замшелыми идолами, спрятавшимися под сенью резных дубовых листьев.

Здесь, за частоколом черных от времени бревен со вздетыми на них оберегами, звериными и человечьими черепами, укрылась низкая темная изба, в которой на жертвенных овечьих шкурах спят вповалку сытые и пьяные «сварожьи дети», младшие служки страшного чужим и своим древнего бога.

Старшие сварги почивают отдельно, за кожаным пологом. Кто - сам, кто - с девкой. Все как на подбор кряжистые, бородатые, суровые даже во сне.

И уж совсем наособицу, за дубовыми дверьми, на мягком ложе из овечьей шерсти покоится главный служитель могучего Сварога. Кудлатая крупная голова главного жреца уютно лежит на мягкой груди дебелой пшеничнокосой девки. Вторая девка, такая же телистая и сисястая, сама устроилась на сварговой груди, и распущенные власы ее мешаются с кудрявой, как шерсть барашка, сварговой бородой.

В головах ложа, крохотным теплым огоньком, - масляная лампа. Натешившимся плотскими радостями спящим свет не мешает.

Над ложем висит густой дух браги и любовного пота, однако чья-то заботливая рука уже побеспокоилась о будущем пробуждении главного жреца, и на полу, рядом с «ночным» горшком, - вместительный кувшинчик с капустным рассолом.

 

{mospagebreak heading=1&title=2}

Огонек изложницы - единственные светлое пятнышко на всем спящем капище и это - на руку тем двоим, что среди ночи закинули крючья-когти на украшенные черепами колья изгороди.

- Медведь? - чуть слышно спросил один из них.

- Был да сдох, - так же тихо ответил второй. - Брагой опоили.

- Вот дурни, - первый блеснул улыбкой. - Вперед, брат?

- С Богом, - ответил второй, и оба, слаженно, быстро перебирая веревки руками, взлетели на частокол и прыгнули вниз.

Однако ж не все живое спало на капище.  Спали только люди. А вот огромные кудлатые, полудикие, вскормленные жертвенными внутренностями волкодавы стражу несли бдительно. Свирепые псы не лаяли.  С густыми утробным рыком они набросились на незваных гостей. Чтобы убивать чужих, им не требовалась помощь человека.

Но - не в этот раз. Двое «гостей», еще в прыжке, добыли оружие: один - недлинный мощный лук, другой - чуть изогнутую саблю. Трижды щелкнула тетива, трижды свернула сталь, вспарывая и густую шерсть, и толстую шкуру, и плотные мышцы, будто горячий нож - масло. По-иному и быть не могло для клинка и руки, поставленных на железную чешую панцирей.

Шесть зверей легли на землю, тут же пропитавшуюся кровью.

Стрелок, наклонясь, быстро и умело вырезал стрелы из собачьего мяса.

Второй застыл, ожидая и настороженно вслушиваясь в ночь.

Несколько мгновений - стрелок выпрямился, и оба «гостя», бесшумно и быстро, бросились к избе.

Дверь была открыта - для свежего воздуха, но дух внутри все равно был тяжкий, затхлый. Двое «гостей», никого не потревожив, проскользнули между спящими. Один откинул полог во вторую клеть, второй проник внутрь и чуть слышно прищелкнул языком. Первый проследовал за ним.

Дверь в третью клеть была закрыта. Сквозь щели пробивался желтоватый свет.

Первый достал из сумки на поясе маленькую склянку с маслом и капнул на дверные петли. Второй приоткрыл дверь. «Гости» проникли внутрь.

Главный жрец спал.  Из раззявленного рта вырывался храп и смрадный дух перегара.

Двое - один оказался чернявым, второй - светловолосым - разом, взяли спящих девок за белые горлышки.

Девки трепыхнулись было, но через пять дюжин ударов сердца, так же разом обмякли. Обе были живы, но разбудить их теперь было бы трудно.

«Гости» переглянулись и улыбнулись друг другу, дружно подхватили девок и сложили их поодаль, на устилающую пол необтертую еще медвежью шкуру. Потом чернявый присел на край постели, положил ладонь на раззявленную пасть сварга, в другой рукой поднес к переносице жреца короткий нож.

Жрец запыхтел, заперхал, дернулся... Продрал глаза - и обомлел. Стальное жальце глядело прямо в зеницу.

- Тихо, тихо... - ласково-строго, будто осаживая взыгравшего коня, произнес чернявый и немного отвел клинок.

Сварг скосил глаза к переносице, пробежал взглядом вдоль лезвия, остановил его на недобром лице незваного гостя - и непроизвольно дернулся

Второй тут же поставил на волосатый живот жреца ногу в остроносом сапожке с серебряной вышивкой.

Жрец замер, кося выпуклым, налитым кровью глазом то на страшный кинжал, то на еще более страшного гостя.

- Признал, - удовлетворенно кивнул чернявый. - Признал меня, сучий выкидыш.

- Да, во...

Мозолистая рука вновь закрыла сваргов рот.

- Не говори ничего, - негромко произнес гость. - Глазками мигни, этого довольно.

Жрец покорно мигнул.

 

{mospagebreak}

- Дурень ты, - сказал чернявый проникновенно. - Ужель решил, что мы брата своего тебе, росомахе дурной блудливой, отдадим? А может, ты не сам гнусь такую придумал? Может, подсказал кто?

Сварг бешено завращал глазами, замычал...

Чернявый убрал руку, разрешил:

- Говори.

- То не я, - жарко прошептал жрец. - То Сварогова воля. Кто ослушается, тому - кара страшная, неминучая. И вам...

Мозолистая ладонь опять оборвала и пылкую речь, и смрадный дух, источаемый слюнявой волосатой пастью.

- Пугает, - темноволосый обернулся к блондину. - Нас пугает, пес шелудивый. Кумиром своим пугает. Деревяхой засаленной.

Светловолосый осклабился и предложил:

- Может, язык ему отрезать?

- Шумно будет, - не согласился первый. - Да и кровью может захлебнуться. Но что-то отрезать надо.

- Надо, - согласился светловолосый. - Может удилище ему укоротим?

И пихнул сапогом соответствующее место.

Вмиг красно-багровая рожа сварга стала синевато-белой.

Темноволосый убрал руку.

- Не н-н-а-адо... - жалобно проблеял сварг.

- Почему? - Темноволосый приподнял бровь.

- Я-я-а... Я-я-а... - Подбородок жреца трясся, как у припадочного.

- Его из свагов выгонят, - пояснил светловолосый. - У них, ежели увечье, так к служению бесовскому, считай, непригоден. Будет не с девками валяться, а нужники чистить.

- Ну девки ему тогда уж ни к чему будут, - резонно заметил чернявый. - А нужники тоже чистить надо. Они ж тут жрут - мы с тобой в походе вдвоем за день столько не съедим, сколько такой вот опарыш в один присест уминает. Так что нужники здешние очень даже в чистке нуждаются.

- П-п-ощадите... - выдавил наконец сварг.

Черноволосый долго смотрел на него. Жрец под его взглядом то краснел, то бледнел.

Наконец незваный гость произнес:

- Ладно. Прощу тебя, дурака. В первый и последний раз. Но если ты еще раз протянешь свои кровавые лапы куда не следует, я лично тебе калеными клещами не только уд, но и язык вырву. И никто меня не остановит: ни князь, ни твой засаленный идол. Веришь мне? - и глянул так, что переполненный мочевой пузырь сварга все-таки не выдержал.

- Фу-у... - брезгливо процедил светловолосый. - Пошли отсюда, братец. Всё он понял.

- Живи пока, - разрешил чернявый. - И помни: теперь твой бог - не дерево, а железо. Вот это железо!

И быстро провел кончиком кинжала по ребрам. Кожа разошлась, и темная кровь вмиг покрыла сваргов бок.

Жрец даже не пикнул.

Темноволосый выпрямился, взял с лавки рушник, вытер сначала кинжал, потом ладонь, которой зажимал сваргу рот. Швырнул рушник жрецу и стремительно-легким движением покинул ложницу.

Светловолосый - за ним.

Задержался только на миг, сделал жест - будто вырывает что-то, засмеялся беззвучно и пропал, не забыв, впрочем, притворить за собой дверь.

Сварг зашипел злобно, схватил с пола кувшин с рассолом, жадно выдул половину, прижал рушник к поцарапанному боку, открыл было рот, чтобы закричать... Но задумался. Поглядел на сложенных у лавки беспамятных девок, прислушался... И звать никого не стал.

А что кричать? Он признал гостей. Остановить таких в капище некому. Тут и полного десятка княжьих гридней маловато будет.

Главный жрец тяжело плюхнулся на ложе, поглядел на бок. Кровь уже почти остановилась. Неглубоко резнул ворог. Так, чтобы память была. Сварг это понимал. И еще он понимал, что сейчас ему следует решить, кого он больше боится: страшного ночного гостя или не менее страшного грозноликого бога. Что так, что эдак, а кого-то придется обидеть. И ни тот, ни другой обиды не простят.

В этом главный Сварогов жрец града Киева не усомнился ни на мгновенье.

 

{mospagebreak}

Глава вторая

Выбор Сварога

 

Первыми шли жрецы. Обряженные, как положено по обычаю, с подобающими атрибутами и истовыми лицами ведомых богом. За жрецами, а вернее, вокруг них, то обгоняя, то отставая, торопились служки - ражие молодцы с дубинами. За служками - прочий люд. Кто - тоже с дубьем, кто с косами, а у некоторых даже луки и сулицы припасены.

Толпа двигалась через город неторопливо, но уверенно. Ворча, как огромный многоголовый зверь и понемногу обрастая сторонниками (коих у сварожьих детей в Киеве было немало), обычными зеваками и городским отребьем, уповающим под шумок пограбить богатеев. По чью душу идет гневный люд, никто не сомневался. Все знали о страшном жребии и о том, что воевода Серегей наотрез отказался отдавать сына.

- Мы Сварогу не служим, - заявил боярин-воевода. - Желаете кого - выбирайте из своих. А жребий ваш - лживый. Ежели кто усомнился, на чьей стороне Правда, так можно и рассудить. В любое время на любом перекрестке.

Желающих рассудить не нашлось. В силу Сварога многие веровали, но скрестить клинки хоть с кем из воеводиного семейства рискнули бы немногие. Однако эти немногие были сплошь княжьими людьми и кланялись в большинстве не Сварогу, а своему Перуну.

В Киеве говорили, что принудить воеводу должен сам князь. Как повелось. Забрал жребий - верши.

Но князь помалкивал, а в старшей дружине Владимира хоть и было довольно полян, древлян и прочих, да сила их была - не главная.

А тут еще скандинавы. Этим Сварог и вовсе без надобности. У них свой старший бог - коварный и злопамятный Один, не пожалевший глаза за право ведать прошлое и будущее и глядеть невозбранно во все три мира. Так и викинги. Глядят везде и хапают, где удастся. Этим и повода не надо, чтоб городу разор устроить. Не хочет князь раздора. Ну, коли так, то кликнули сварги киевских да окрестных людинов, старым богам верных, и сами пошли справедливость свершить.

Через городские ворота толпа вошла беспрепятственно, а вот у стены, что вокруг Горы стояла, вышла заминка. Затворили перед ними ворота.

Возможно, пошумела бы толпа и ушла: кольями да дубинами стену не разобьешь. Потешились бы внизу, разбили склады купеческие да лавки на рынке - и ушли. Но через малое время ворота открыли.

Оказалось, на страже нынче преданные Сварогу гридни смольнянского воеводы Путяты. А может, жрецы нарочно подгадали именно к этой страже...

Так или иначе, но толпа на Гору взошла. И двинулась меж крепких заборов и каменных стен к давно намеченной цели.

Вел толпу сам главный сварг.

Гора настороженно ждала. Ворота во дворы плотно затворялись и укреплялись железными засовами. Сверху, со стен, на сбившуюся толпу сурово глядели вооруженные луками люди. Сварожьи дети поглядывали на них с опаской, но уповали на силу Сварога, а более всего - на свою многочисленность.

В хвосте толпы, поигрывая топорами, вышагивали нурманы ярла Торкеля. Чувствительные носы викингов безошибочно угадывали возможность поживиться.

Главный сварг уверенно привел толпу к тяжелым дубовым воротам, увенчанным литым византийским крестом.

Увидев крест, толпа обрадовано взревела.  Дубье тут же загрохотало в створки. Над воротами поднялся плечистый воин в круглом шлеме.

- А ну прочь, псы! - взревел он, перекрывая шум. - Прочь - или буду бить!

Ответом ему был град камней, некоторые из которых достигли цели и с лязгом ударили в боевое железо. Воин слетел с ворот и тут же со двора, навесом,  взмыли стрелы. В толпе раздались вопли: у сварожьих детей не было ни щитов, ни шлемов и защититься от смертоносного града было нечем.

Но кровь не остановила, а только разьярила толпу. Даже те, кто шел лишь добиться справедливости, теперь готовы были убивать.

Град охотничьих стрел и камней полетел с улицы на подворье. Этот град был намного гуще, и стрелять со двора перестали.

Четверо меньших жрецов, дюжих бородачей, с тяжелыми, на длинных рукоятях, топорами лесорубов подступили к воротам.

Топоры дружно ударили в столбы, вырубая железные петли. Вскоре дерево начало поддаваться, толпа радостно заревела, навалилась - и ворота упали внутрь.

Сварожьи дети ворвались на подворье и растеклись по нему, круша и ломая все, что подвертывалось под руку. Мимоходом забили нескольких холопов и двух сторожевых псов, сунулись к дому и отхлынули, оставив на земле трех зарубленных.

В сенях, плечом к плечу, перегораживая вход, стояли варяги. Огромные, страшные, все в железе, с мечами в руках.

Толпа подалась назад. Сварожьи дети, даже в хмельном угаре божьего гнева, не рвались на верную смерть.

Но тут вперед вышел главный сварг.

- Отдай нам сына своего, варяг! - громко, так чтобы услышали все, закричал он. - Отдай своего сына богу - и мы более никого не тронем!

- Деревяшка твой бог и ничего более! - прогудел воин. - Един Бог над нами и имя ему Иисус Христос!

- Ну и где твой бог? - насмешливо заорал сварг. - Что-то я его не вижу! Что ж он не придет и не покажет себя?

Толпа одобрительно зарычала и прихлынула поближе, но сварг тут же раскинул руки, останавливая ретивых. Ему вовсе не хотелось, чтобы его вытолкнули под мечи варягов.

- А где твой бог? - заорал в ответ воин. - Он хочет моего сына, так пусть придет и возьмет! А вы что тут делаете?

- Они так до вечера проболтают, - проворчал викинг по прозванию Рваная Щека. - Пойдем-ка пособим! - И стал проталкиваться вперед, грубо расталкивая толпу. Остальные нурманы последовали за ним.

Клин викингов легко пробил себе дорогу. Передние даже сами потеснились, пропуская нурманов. Уж эти варягов не испугаются. Сами такие.

Но викинги драться не стали. Рваная Щека только глянул на мужей в сенях и понял, что позиция у них - выигрышная. И в сам дом тоже не войти - окна высоко и узкие. Опять-таки опыт подсказывал, что в окнах этих не девки сладкие поджидают, а варяжские трэли с луками. Дом можно было поджечь, но как тогда грабить?

Рваная Щека еще раз оценил положение, и опыт тут же подсказал ему, что следует делать. Пара слов, брошенных другим хирдманам: викинги разошлись в стороны, подступили к сеням сбоку и разом обрушили топоры на резные столбы, на которых покоилась крыша. Действовали северяне быстро, умело и дружно, так что сени рухнули в считанные мгновения, погребя под собой храбрых защитников.

Тут уж и толпа ринулась вперед. Сбитых с ног придавленных варягов долго били и топтали...

...А нурманы тем временем уже проникли внутрь, разбились на пары, разбежались по дому и начали убивать. Но убивали - расчетливо. Только тех, кто вставал на дороге. Тех, кто не сопротивлялся или прятался - не трогали. Понимали - времени в обрез.

Вон сверху, из Детинца, слышен стон тревожного била.

 

{mospagebreak}

Снаружи еще дотаптывали варягов, а Рваная Щека уже держал за горло хозяйскую дочь, а ее мать поспешно складывала ценности в бугристые от мозолей лапы нурманов...

Закончили быстро. Брали только золото, серебро и самоцветы, на мелочь не разменивались. Может, и осталось что-то в схоронках, да времени (нурманы это нюхом чуяли) осталось - чуть.

Рваная Щека отшвырнул полузадушенную  девку, мамаше дали кулаком по затылку, чтоб не вопила, и ушли. Дом покинули через крышу, потому что окна были слишком узки, а в сенях толпа всё еще терзала уже мертвых варягов.

С крыши дома нурманы махнули на сеновал над конюшней (под открытый навес), соскочили на землю и расталкивая теснящийся  на подворье люд, спокойно двинулись к выходу. Им не препятствовали. Чернь вокруг занималась тем же, чем только что - сами нурманы. Грабила подворье. Только тащили смерды, с точки зрения нурманов, всякую дрянь: упряжь, медную посуду, хозяйственную утварь... Каждый старался урвать, что мог. Могли смерды немногое. В овине завопила девка: кто-то пристроился попользовать. Нурманов это не касалось. Они знали, что будет дальше. И убрались очень вовремя. Причем двинулись не вниз, а наверх - к княжьему терему. Не успели и на сто шагов отойти, как пришлось спешно прижаться к забору: мимо, нахлестывая коней, тесным строем промчались княжьи гридни. Нурманов не тронули. Решили: те ни при чем.

Несколько мгновений - и снизу раздались вопли стаптываемых смердов. У ворот разгромленного подворья образовалась давка. Часть погромщиков кинулась вниз, остальные - обратно на двор. Кто-то пытался спрятаться в доме, кто-то бестолково носился по подворью, самые ловкие полезли через забор на соседние дворы. Вот это они - зря. Соседи, не смевшие высунуться, когда толпа громила варягов, с появлением княжьей гриди враз осмелели и встретили беглецов жестоко: били, чем попало, скручивали, вязали... Всякий, забравшийся на чужой двор без спросу, считался татем, и хозяин был в полном праве даже его убить. Но какой прок убивать, если можно сделать холопом? А если пойманный - уже чей-то раб, то и денег за него стребовать. Зачем же тогда лишать жизни? Дворы на Горе богатые, хозяева - крепкие. Рабочие руки лишними никогда не будут.

Часть гриди помчалась вниз, следом за беглецами, но тем сварожьим детям, которые пустились наутек, повезло больше прочих, потому что навстречу всадникам вышли другие вои. Тоже - княжьи. Кмети княжьего воеводы Путяты.

Чудом обошлось без крови. Спас сам Путята, который встал на пути гридней с поднятыми пустыми руками.

Остановил. Наверх поднялись уже вместе, причем воев с Путятой было раз в пять больше, чем варягов. Эти могли б защитить своих единоверцев, но немного запоздали: варяжская гридь подворье уже очистила. Часть черни побили, часть - затолкали в овечий загон.

Опознанных как сваргов спешившиеся варяги вязали и складывали у конюшни. Главного жреца уже подтянули за руки к вратной перекладине.

- Отвязать! - скомандовал своим Путята.

- Не трогать! - рявкнул командир варягов, Пежич, тоже воевода не из последних.

- Прочь руки от божьего человека! - бешено процедил Путята.

- Кому - божий человек, а кому тать подлый! - прорычал Пежич, спрыгивая с коня и вытягивая меч.

Варяги мгновенно перестроились, конные взялись за луки. Численное преимущество воев Путяты варягов не смутило.

На их стороне - Правда. Кто на свободного людина посягнет, на жизнь его, здоровье его, имущество иль жену, тот вор и тать. Его бить хоть до смерти, а коли жив останется, так в яму бросить и держать там, пока не выкупится. Или в холопы продать. А кто смуту учинил, с того еще строже спросить. Такому - только смерть.

Такова Правда, таков закон и обычай.

Однако ж есть кое-кто и над Законом. Светлые боги выше. Против богов пойти - большую беду на все людство навлечь. Жрецы - они богам служат и волю их передают. Но жрецы все же не боги. Могут и ошибиться. Воротами, например. А уж  попутать собственные чаяния с волей бога... Могут. И тогда бог их покарает. А поскольку молний на каждого сквернавца не напасешься, то кара может и от рук человеческих изойти.

Путята покосился на жреца. Путята неплохо знал этого сварга. Был с ним не то, чтобы в дружбе, но - в содружестве. Сварга надо выручать. Убьют его - самому Сварогу поношение. Сейчас сварг пускай и сильно побитый, но - живой. И висит как раз между кметями-полянами и варягами. Будет сеча - его первого и убьют. Да и драться с варягами не хотелось. Путята в Киеве - чужой. Его опора здесь - князь да воевода Добрыня. А понравится ли Владимиру, если его гридь между собой сцепится? Ох, вряд ли!

- Берегись, смольнянин! - Пежич в отличие от Путяты не колебался. - Кто братьев моих убивает, тому - смерть лютая! Кто защищает их  - пес поганый и мясо его подлое - стервятникам на поживу!

- Это кто ж тебе брат, воевода? - мрачно спросил Путята. - Служка ромейского бога - твой брат?

«Не хочет драться», - понял Пежич.

Жаль. Ярость Пежича не улеглась. И давать слабину он не собирался. Но и первым нападать не следует.

- По мне, - сказал он, - что ромейский бог, что полянский, что хузарский - разницы нет. Есть наша варяжская Правда, и по ней за смерть варягов платить надо.

- Я заплачу! - быстро сказал Путята. - Скольких убили? Двоих? Плачу как за княжьих гридней - по сорок гривен. С лихвой. Значит - сто. Примешь?

- Щедро, - Пежич расправил усы. - Любишь ты, видать, этого пса. Может он - папаша твой?

Путята побагровел. Едва удержался...

- Все мы - сварожьи дети, - выдавил он, стараясь не смотреть на Пежича.

- Вы, - уточнил Пежич, ухмыляясь. - Мой бог бараньей крови не пьет. Ему другая люба. А я так думаю: ежели ты - бараний бог, так на волков рот не разевай!

Варяги захохотали.

Путята заскрипел зубами, но сдержался.

- Хватит тебе виры в сто гривен? -  процедил он. - Или мало?

- Сто гривен - это не вира, - спокойно произнес Пежич. - Это головное князю нашему. За убийство. А виру тебе вдова сама назначит. За мужа и сына. За дворню побитую, за дом порушенный, за всё разворованное. Кто ответ держит? Он? - Варяжский меч - граница меж жизнью и смертью - указал на сварга.

- Я! - быстро сказал Путята. - Я принимаю долг. Можно мне снять сварга?

- Снимай, - разрешил Пежич.

Вот теперь всё по Правде.

Воевода-варяг не стал напоминать Путяте о том, что выплата виры и головного не означает, что о мести забыто? Деньги - деньгами, а кровь - кровью.

Но это уже дело не его, Пежича, а родовичей убитого. Так что одна надежда у сварга - на божье заступничество. Хотя лично он, Пежич, очень сомневается, что Сварог окажется сильнее Перуна. Было бы так - сидел бы в киевском Детинце не варяжский князь, а полянский.

 

{mospagebreak}

Глава третья

Удачный день боярина Блуда, или о том, как продавали нурманов.

 

О прискорбном деле, свершенном на Горе, Владимир узнал лишь на следующий день, потому что во время самих событий князя в Киеве не было - ходил с малой дружиной, дядькой своим Добрыней (мастером договариваться) и хускарлами Сигурда (чтоб договариваться было попроще) в древлянские земли: поставить свою власть на бывшей вотчине младшего брата Олега.

С ним же был и воевода Артем, недавно сыгравший свадьбу с внучкой Свенельда Доброславой и получивший в приданое спорные уличские земли. Земли, примученные когда-то, вернее, отбитые Свенельдом у угров. Древляне же воспользовались усобицей и попросились под руку Владимира. Владимир, который еще с новгородского своего княжения лелеял обиду на отцовского воеводу Свенельда, взял древлян охотно. Он бы и прочие земли Свенельдовы взял - сила была. Вручил Артём. У собственного воеводы приданое отнимать - нехорошо. Но Свенельда Владимир и тут ущемил: назвал Артёма уличским князем и обязал Киеву малой данью. Себе, не Свенельду. Часть древлянских земель, тех, что раньше принадлежали брату Олегу, Владимир отдал на прокорм Сигурду. Нурманский воевода был ему нужен. Не хотелось великому князю, чтобы тот отбыл домой вместе с Олавом, когда придет тому время отбивать отцовский стол.

Словом, отъехал князь с тремя воеводами, а вернулся только с одним - дядькой Добрыней. Артём и Сигурд остались при своих новых землях.

Тут-то и сообщили великому князю злые новости. И еще сообщили, что на ромейском подворье многие, напуганные языческими погромами, готовятся уходить домой.

Ссориться с ромеями князю было не с руки. Он знал, на что способно ромейское золото.

А тут еще викинги заволновались, почуяв слабину. Некстати оказалось отсутствие Сигурда. Ярл умел обуздывать викингов. Бескровно.

Слухачи Добрыни при нурманах сообщили: кое-кто из скандинавов неплохо пограбил на разгромленном подворье. Их видели в первых рядах сварожьих детей да и вдова убитого варяга сказала, что все богатства их отняли именно нурманы. Даже неплохо описала одного - с грубым звездчатым шрамом на правой щеке. Шрамов на нурманских мордах было множество, но разбойника признали: хирдманн ярла Торкеля Бьерн Рваная Щека. Тут бы злодея и наказать, но Добрыня отговорил. Вольных нурманов в Киеве и окрестностях - тысячи. И сила у них изрядная. А обещанные деньги им так и не заплатили.

С ромеями пришлось договариваться отдельно.  В этом Владимиру изрядно помогли вуй Добрыня и, особенно, верный боярин Блуд, который дал великому князю замечательный совет, разом убивший двух жирных зайцев.

 

* * *

 

На сей раз встреча боярина Блуда и тайного посланца византийского императора произошла прямо в доме боярина. Вернее, в его тереме, укрытом за стенами небольшой крепостицы Загорское, подаренной Блуду Владимиром. Вместе с окрестными землями, естественно. Крепостица стояла в пятидесяти верстах от Киева, и моравский боярин предпочитал жить именно там, а на Горе появлялся исключительно редко и только по зову князя Владимира.

Боялся Блуд. И справедливо боялся. Многие в Киеве охотно увидели бы голову Блуда отдельно от туловища. Рука князя надежно ограждала Блуда от явных ударов, но от тайного могла защитить только крепкая стража. В маленьком Загорском, где всё принадлежало боярину, это было сделать куда легче, чем в большом Киеве.

Вот почему с посланцем паракимомена Василия1 Блуд встречался не в своем доме на Горе, а здесь, в Загорской.

В терем ромея пропустили, но в одиночестве, оставив сопровождающих во дворе. Впрочем, Блуд принял посланца весьма радушно: угостил обедом и всячески выказывал свое расположение. Очень любил боярин ромейское золото. И очень рассчитывал на щедрость посланника.

Посланник же сначала держался строго. Даже укорил Блуда за языческие настроения нового великого князя и убийства «братьев»-христиан. Дескать, во времена Ярополка ничего подобного и быть не могло.

Блуд ничуть не смутился. И в свою очередь напомнил посланнику о том, что Византии более не следует опасаться доблестных полководцев Святослава. А уж продолжение переговоров с германским императором Оттоном или даже с самим Папой Римским теперь и вовсе невозможно.

Что же до язычества, то это лишь вопрос времени. Наступит час - и истинная вера вернется на эту землю. И придет она не из Болгарского Царства или, хуже того - с Запада, а исключительно из самой Византии. Разве не об этом следует заботиться тем, кто блюдет интересы Константинополя?

Посланник взглянул на факты под предложенным углом и решил, что Блуд истолковал их очень верно. И если именно так преподнести их Василию, то блюдо окажется вовсе не горьким, а напротив - отменного вкуса.

Настроение ромея заметно изменилось к лучшему, и тут Блуд преподнес посланнику еще один «подарок». Замечательное предложение о том, как можно значительно ослабить киевского князя, а Византийскую империю, напротив, существенно укрепить.

 


1 Паракимомен Василий — незаконный сын Романа I Лакапина, евнух и неизменный «премьер-министр» при дворах Никифора II Фоки (963—969) и Иоанна I Цимисхия (969—976). По некоторым данным, он активно способствовал смерти императора Никифора от рук Иоанна Цимисхия (о чем можно прочесть в моей книге «Герой» и в исторических источниках, разумеется), а затем отравил и самого Цимисхия. В описываемое время Василий продолжал фактически руководить Византийской империей, но уже при собственных внучатых племянниках: Василии и Константине.

 

{mospagebreak}

Известно ли посланнику, что в настоящее время на киевской земле находится несколько тысяч страшных скандинавских воинов?

Посланнику об этом было известно.

А известно ли посланнику, что подобное войско не может находиться в бездействии?

Посланник и с этим согласился.

А куда, по мнению посланника, может повести данное войско воинственный сын Святослава?

Посланник вновь помрачнел. Ближайшим местом, по-настоящему привлекательным для алчных северян, несомненно была Римская империя.

Что делать?

Посланник задумался, но ненадолго. Политика Византии в подобных ситуациях была одинаковой вот уже много веков. Можно сказать: традиционной.  И формулировалась просто: сколько?

- Сколько хочет Владимир? - В лоб, не по-византийски прямо спросил посланник.

- Владимир обещал викингам по две гривны с каждого киевского жителя, - сказал Блуд. - Однако денег у него нет. А коли так, то придется ему это серебро добыть. Так или иначе... - Блуд испытующе поглядел на посланника.

Ромей прикинул, сколько свободных живет в Киеве (холопы, женщины и дети, разумеется - не в счет)... Сумма получилась не просто изрядная - фантастическая. Купить покойного Ярополка было бы намного дешевле. Тем более где гарантии, что получив деньги, чуждый христианскому миру Владимир станет безопасен для империи? Скорее, он, подобно своему отцу, жадно проглотит подачку и потребует новую.

Блуд наблюдал за ромеем с большим интересом. Он отлично знал, чего хочет собеседник. Он хочет стать патрикием империи. Воплощение же этой мечты напрямую зависит от результатов его миссии здесь, в Киеве. И вот сейчас мечта эта уходит от посланника в поистине несбыточные дали.

- Есть и другой выход, - произнес Блуд, когда решил, что пиво созрело. - Заплатить деньги мне.

Посланник ответил не сразу. Он был опытным игроком и понимал, что противостоит ему не менее искушенный соперник. Ромей тоже не первый год знал Блуда. Он сам немало поучаствовал в том, чтобы поднять моравского изгоя до нынешних высот. Но тот оказался настолько хитер, что вместо ожидаемой зависимости от имперской помощи, ухитрился сделать так, что вскормившие его ромеи сами оказались в зависимости от этого жадного, подлого и очень-очень хитрого человека.

 

«Надо от него избавиться», - мелькнула мрачная мысль. Надо. Но не сейчас. Сейчас киевский боярин все еще нужен.

- Что получит Константинополь, если заплатит тебе, а не князю? - наконец выдавил ромей.

- Во-первых, это будет стоить дешевле, - хитренько улыбнулся Блуд. - Те же две гривны - с носа... - Боярин сделал паузу, с удовольствием наблюдая, как ромей изо всех сил пытается казаться невозмутимым. Это было так приятно - перехитрить хитреца. - ... По две гривны, но... за каждого северянина, готового наняться на службу к императору.

Ромей почесал щетину на подбородке. Предложение было интересным. Заполучить отменных вояк по паре серебряных гривен за штуку! Палатию это понравится.

Однако Блуд тут же подпортил радость посланника.

- Эти деньги - мне, - уточнил он. - Наемникам император должен заплатить отдельно. Столько, сколько положено.

На этот раз посланник сообразил быстро. Предложение боярина по-прежнему было выгодным. А хорошие чужеземные воины нужны императору. Кроме того северяне, поступившие на службу Палатию, перестанут быть угрозой империи. И это - гарантия лояльности князя Владимира, казна которого по-прежнему останется пустой.

- Договорились, - кивнул ромей. - Как только северяне прибудут в Константинополь...

- ... Я получу оставшуюся сумму! - перебил Блуд. - Но четыре тысячи гривен я получу сейчас!

- Но это же огромные деньги! - воскликнул посланник.

- Всего-то пятьдесят пудов серебра, - усмехнулся Блуд. - Тебе повезло: со времен Святослава киевская гривна полегчала.

- Но где я возьму столько серебра? - воскликнул посланник.

- Меня вполне устроит и золото, - добродушно произнес Блуд. - Но не по здешнему, а по константинопольскому пересчету...

 

Боярин с посланником торговались до самого вечера. Сошлись на том, что тысячу гривен Блуд получит сразу. Еще три - когда корабли викингов достигнут Понта, а остальное - когда придет весть о том, что наемников приняли в Константинополе. И последняя часть  будет заплачена не деньгами, а паволоками по справедливым ценам сверх тех квот, которые существовали для чужеземных купцов. Причем десятая доля выручки от продажи бесценного шелка здесь, в Киеве, отходила лично посланнику.

Расстались давние знакомые вполне удовлетворенными исходом торгов.  Посланник немедленно отправился в Киев. Блуд торопиться не стал: сначала покушал, а уж потом поехал порадовать князя блестящим решением задачи по выдворению из Киева нурманов.

А попутно закончить еще одно дело. Остался кое -за кем маленький должок. Маленький, но очень, очень приятный. Пришло время кое-кому заплатить за былое  презрение к боярину Блуду.

 

Да, хороший день вчера выдался у Блуда. Предложение его князь принял с радостью. Избавиться от «диких» нурманов он давно мечтал. Велел кликнуть писца-толмача и даже письмецо наговорил своему «брату» кесарю византийскому. Мол, зная о том, что тебе, кесарь, всегда требуются хорошие воины, посылаю тебе в знак дружбы самых лучших. Но хочу предупредить, что воины эти дики и необузданны, посему лучше не держать их в твоей столице, а сразу послать туда, где надобны их воинские достоинства. Назад же, ко мне, их отправлять тоже не надо, поскольку славных воинов в государстве моем и так довольно.

Написал, отправил, еще раз похвалил Блуда, пообещал вознаградить - и отправил восвояси.

Теперь Блуд имел полное право заняться личным. Владимир прав: боярин заслужил награду. Только на такую награду, которую желал получить Блуд, великий князь никогда не расщедрится. До этого товара Владимир сам охоч и делиться ни за что не станет. Только Блуд не спросит. Сам возьмет. Есть у него и замысел добрый, и люди подходящие на примете. Всё получит Блуд. Всё, что желает. Всё, о чем мечтает уже не первый год. Многие думают: жаден боярин Блуд. Одно лишь серебро-злато у него на уме. А вот и неправда. Деньги для Блуда - как дружина для князя. Что князю гридь добудет, то Блуду - его денежки. Но, в отличие от гридней, гривны, марки и номисмы есть-пить не просят и от хозяина своего ничего не требуют. Для замыслов Блуда деньги - как деготь для тележного колеса. Смажет Блуд замыслы свои звонкими монетами - и закрутится мир вокруг боярина. И принесет ему на блюдечке всё, что тот пожелает. Вот она - истинная власть. Повыше власти княжьей, ибо как пожелает Блуд, так и сделают славные княжьи вои.

 

{mospagebreak}

Глава четвертая

Мечты сбываются. Но - ненадолго.

 

Друзей звали Третей и Неулад. Оба были смоленскими полянами из первой сотни воеводы Путяты. Оба недавно стали опоясанными гриднями. Путята их и опоясал, потому что знал обоих еще детскими1 и в преданности не сомневался. Опоясанный гридень - это великое достоинство. И немалая слава. Вот только ничего истинно достойного Третей с Неуладом свершить еще не успели. И деяний славных за ними пока не числилось. Ни побед, ни богатой добычи. А потому бедны были Третей с Неуладом, как какие-нибудь ничтожные полянские смерды. Оно конечно, смерды не кормились с княжьего стола и не ездили на конях из княжьей конюшни, но в гаманцах2 у гридней было пусто, как в селище после степного набега. А денег - хотелось. Потому как что за радость в золотом поясе гридня, если не на что в корчме пива купить или девку добрую одарить цветным платочком. Девки - они к гридням добрые. Да только думают, что раз пояс золотой, то и в поясе золото звякает. А не одаришь, подумает - жадина. Такое услыхать стыдно до слез. А уж подружка обиженная вмиг всему миру о твоей скупости раззвонит, и тогда даже простые девки теремные  станут от тебя шарахаться.

Словом, беда. Вот почему так охотно откликнулись Третей и Неулад, когда подступился к ним доверенный холоп знатного боярина Блуда и предложил заслужить хорошую денежку. Не какую-нибудь стопку потертых кожаных кун с черной княжьей печатью, что вошли в обиход при нынешнем князе из-за оскудения казны, а по полновесной серебряной гривне на брата.

Хотя и дело непростое. Надобно было умыкнуть из княжьего терема жонку с дитем. Да не простую жонку, а саму Наталию, бывшую княгиню, вдову убитого Ярополка.

Ныне, конечно, княгиня с дитём - никто. Родичей у вдовы в Киеве нет. Новый князь племянника и жену брата в род свой не принял. Живут хоть и в тереме княжьем, но в нищете и немилости. Одно слово - изгои. Хуже, чем челядь. У всякого челядина хозяин есть. Заступник. А тут - никого. И все же Наталия с младенцем - люди. Вольные. Кто над вольным надругается: умыкнет, жизни лишит или еще как-нибудь - немалую виру заплатит. Не роду, так князю. Если о том узнают. Да узнают ли? Кому нужны вдова с младенцем, если та, хоть и бывшая княгиня, сама себе в клеть воду носит?

- Виру, если что, боярин за вас заплатит, - пообещал боярский холоп.

Но Третей с Неуладом тоже не лыком шиты и не в лапти обуты. Их вокруг пальца не обведешь. Потребовали бересту, где было б  правильными резами начертано: за все боярин сам головой отвечает, а друзья-гридни - только десница и шуйца его. Что велел - то и сделали.

Сладилось. Получили бересту. Читать они, правда, не умели. Однако были уверены, что их, кметей княжьих, обмануть не посмеют.

А через день, когда был черед друзей терем караулить, вошли Третей с Неуладом тихонько в клетушку к изгойке, связали, сунули в мешок, пригрозив, если заорет, с дитем худое сделать, дитё тоже прихватили, вынесли обоих за ворота и сдали с рук на руки боярскому холопу. Тот полонянку с младенцем как есть, в мешке, кинул в крытый возок с сеном и увез. А Третей с Неуладом, враз разбогатевшие, вернулись обратно в караул и до самого утра честно оберегали княжий покой от ворогов и злоумышленников.

А утром, веселые, побежали в корчму. Праздновать. Не ведая о том, какую беду навлекли на вдову Ярополка (что их, впрочем, мало беспокоило) и на самих себя, родимых (а это - совсем другое дело!), поскольку Киев хоть и великий град, но - тесен и тайное в нем часто становится явным.

 

Именитый боярин Блуд о последнем ведал очень хорошо, потому держать свой знатный полон в Киеве не собирался. И тем же утром, под добрым конвоем, перевез вдову с младенцем к себе в Загорское.

 

 * * *

 

- Ты, монашка, теперь никто и звать тебя никак, - Блуд с похотливой улыбочкой глядел на забившуюся в угол женщину.

Эх, хороша! По Блудову приказу с нее содрали все, кроме нательной рубахи. Могли бы и рубаху содрать, но так - слаще. Лакомый, лакомый кусочек! Не зря князь-покойничек из спальни не вылезал. А теперь красавица-ромейка еще более похорошела. Личико разрумянилось, груди молоком налились, глазищи огромные, влажные - так и сияют. Блуд сглотнул слюну и подавил желание кликнуть холопов, разложить ромейку, как взятую в бою полонянку, и попользовать без долгих уговоров. Но Блуд - не степняк какой-нибудь, чтоб отменное дорогое вино залпом в глотку вливать. Такое вино смаковать надобно, малыми глоточками... Не тело это сладкое ломать-терзать, а самую душу. Подчинить себе бабу своевольную, взнуздать, как норовистую кобылу... Чтобы послушна была и ласкова. Чтоб только о том и думала, как хозяина усладить-порадовать. Чтоб страх и покорность в глазах, а ручки нежные не в кулачки сжаты были, а ласкали-лелеяли. А чтоб сбылась мечта, есть у Блуда верное средство.

 


1Напомню читателю «иерархию» княжьей дружины: наверху – князь, под ним – воеводы. Эти могут действовать автономно, водить войска, занимать должности «княжьего» уровня и боярские, словом – генералы при главнокомандующем. Следующий уровень – старшая гридь, особо заслуженные дружинники, так сказать – старшие офицеры. Из их состава набираются тысяцкие. Они не обязательно командуют тысячей дружинников. Эта должность скорее относится к командующим ополчением (тысячей). Тысяцкие могут занимать «гражданские» должности. Классический пример – новгородский тысяцкий. Его «ставило» вече (то есть – «концевые» лидеры) и он был практически независим и от князя и от княжьего наместника.

К старшей гриди автоматически относились все сотники и часть десятников. Далее – «простые» опоясанные гридни. Полностью обученные воины, способные к автономной деятельности, к командованию небольшими подразделениями. Могло звучать, как «гридин». Происхождение скорее всего скандинавское. Славянский вариант кмет или кметь. Хотя многие и здесь усматривают сходство с римским комитом. Но это не более, чем гипотеза. Ниже гридней-кметов – отроки. Это не возрастная категория, хотя отроки в дружине обычно – молодежь. Это – полноценные, побывавшие в переделках воины, прошедшие курс обучения, но еще не удостоившиеся звания гридня. Так сказать, «рядовые обученные». И наконец «детские». Это как правило мальчики от 5 до 12 лет, живущие при дружине и проходящие воинское обучение. В «детские» попадают дети (законные и незаконные) самих дружинников (в том числе – погибших), дети бояр и прочей аристократии, разумеется, княжичи всех уровней и просто пацаны, чем-то приглянувшиеся кому-то из гриди. То есть если мальчик попадал в «детские», его ждала военная карьера и очень неплохая по тем временем жизненная перспектива. Фактически княжьи дружинники были одними из немногих по-настоящему свободных людей той эпохи. Князь обеспечивал их всем необходимым и отдавал часть воиской добычи. Если дружинник был князем недоволен (причины этого недовольства были как правило финансовые), то князя можно было поменять. Хорошо обученный воин всегда находил себе работу по специальности. Хотя подобные переходы не поощрялись. Княжья дружина по сути была тем же родом, во главе которого стоял сам князь (батька), дружинники были его «сыновьями». Вот такая иерархия. Само собой у князей помельче и дружины были помельче. Хотя даже десяток дружинников был серьезным воинским подразделением, стоившим сотни ополченцев.

2Гаманец – мешочек для денег, типа кошелька.

 

{mospagebreak}

- О себе думаешь, - вкрадчиво произнес Блуд, нависая над женщиной, вжавшейся в уголок. - А ты вот о нем думай, - боярин кивнул на люльку, где под маленькой иконой Богоматери спал младенец.

Наталия вскинулась вмиг, забыв о прежнем страхе:

- Ты не посмеешь! Он - княжич!

- По вашим, по ромейским законам - может и так, - промурлыкал Блуд. - А вот по нашим он - так же, как и ты. Никто. Вот кабы принял его Владимир в род - другое дело. Но ведь не принял. Так что не княжич твой сын, а изгой безродный. Радуйся, что живой. Я б на месте Владимира его придушить велел. Зачем ему сын старшего брата? Вот в степи нынче Варяжко печенегов против Киева мутит. Хочет Владимиру за убийство Ярополка отмстить. То-то ему бы сынок твой пригодился...

- Матерь Божия Пресвятая! - взмолилась Наталия по-ромейски. - Спаси нас, грешных!

- Может, и спасет, - посулил Блуд. - Если я захочу.

И тут, вовсе уж некстати, позвал из-за дверей голос доверенного холопа:

 - Господин!

- Прочь пошел! - рявкнул Блуд. - Сказано: не тревожить! Запорю!

- Не серчай, господин! - испуганно пискнул холоп. - Великий князь в Загорском! К тебе едет, господин!

Блуд выругался. Вот черти принесли...

- Помолись, - бросил Блуд пленнице. - Но помни: я теперь твой бог и твой кесарь. Вот гляди сюда, - Блуд показал на горящую под иконой свечу. - Когда догорит эта свечка, ты станешь моей рабой, покорной и ласковой. Но берегись, если я останусь тобой недоволен, - Блуд несильно ударил княгиню по щеке. - Тогда попрощайся со своим детенышем!

Блуд круто развернулся на каблуках и вышел, притворив за собой дверь.

Наталия услышала, как лязгнул снаружи засов. Слезы сами заструились из глаз...

Она понимала, что бороться не сможет. Только на Божью помощь уповать и осталось. Но услышит ли Бог ту, что когда-то была его невестой? Пусть и не по своей воле ушла Наталия из монастыря, но там, на Небесах, простили ли Наталии ее короткое женское счастье?

 

На Блудовом подворье уже было тесно. Владимир приехал не один, а с ближней гридью: варягами Пежича и нурманами Сигурда. Может, был их черед сопутствовать князю, а может Владимир сознательно взял с собой и тех, и других, потому что нурманы и варяги весьма друг друга недолюбливали и оттого оберегали Владимира с отменной бдительностью.

Блуд терялся в догадках. С чего бы это великий князь приехал сам? Да еще целое войско с собой привел? И сам - в панцире золоченом и да в шлеме боевом...

Не к добру это...

Обеспокоенный боярин сбежал с крыльца и поклонился князю ниже обычного - земным поклоном.

Когда распрямился, князь уже передал высокий шлем, обернутый от солнца в рысий мех, ближнему гридню, и глядел на боярина сверху, насупив светлые, отчетливо выделявшиеся на загорелом лице брови.

Гневался великий князь.

Блуд кинулся вперед, собрал руки ступенькой - помочь князю сойти с коня...

Владимир помощью пренебрег. Спешился сам - соскользнул ловко, по-степнячьи. Смерил злым взглядом согнувшегося Блуда, отодвинул плечом и пошел в боярский терем - будто в собственный. У Блуда сердце упало. Никого из своих рядом. Оттерли всех. Одни люди княжьи вокруг. Что им Владимир велел - неведомо. Кончат боярина прямо тут - и не поможет никто.

Однако не тронули. И когда перепуганный боярин бросился вслед за Владимиром, мешать не стали. Правда кто-то за спиной засмеялся обидно. Волки они все, что нурманы, что варяги. Страх нюхом чуют...

Блуд догнал Владимира только в думной палате, обставленной боярином с особой любовью и роскошью. Здесь, посиживая в высоком резном кресле из черного дерева, привезенном из самого Константинополя, развалившись на удобных подушках, потягивая бесценное заморское вино с медом и пряностями, придумывал боярин самые свои замысловатые хитрости.

Теперь в роскошном кресле сидел великий князь. Шелковые подушки с дорогой шемаханской вышивкой Владимир небрежно смахнул на пол. Ему и на голом дереве удобно

- Сядь! - сурово бросил князь. - Сядь и рассказывай!

- Что, мой государь? - Блуд осторожно опустился на лавку у стены.

Что разрешил сесть - это хорошо. А все остальное - плохо. Что же он такое успел пронюхать? Неужели кто-то из дурней-смольнян проболтался о похищении вдовой княгини? Не дай Бог...

Увы! Все оказалось намного хуже.

- О чем? - Владимир сузил глаза, оскалил ровные зубы и стал очень похож на своего отца Святослава. Тот в гневе тоже скалился... Страшен в гневе был покоритель Булгарии и Хузарии. Мог собственноручно в Ирий отправить...

- О чем? Да о том, как князя своего ограбить вздумал! Говори, боярин! И не вздумай лгать - язык вырву!

- Я... Мне... Княже! Да я только о твоем благе и пекусь! - воскликнул боярин, лихорадочно пытаясь сообразить, что же такое стало известно князю. - Денно и нощно!

- Ах денно и нощно? - страшным голосом рявкнул князь. - А вот это - что? - Владимир швырнул под ноги Блуду пергаментный свиток. - Благодари своего ромейского бога, что я прежнее добро помню! Не то висеть бы тебе в пытошной!

Блуд осторожно, будто ядовитую змею, подобрал свиток, развернул...

- Читай, читай, - прорычал Владимир. - И ищи, чем оправдаться, потому что железо для твоей кожи уже калят... Уж мои-то нурманы сумеют тебя разговорить!

Блуд дрожащими руками развернул свиток. Знакомые ромейские буквы прыгали перед глазами, не складываясь в слова... Но подпись и печать Блуд признал сразу. И ему сразу стало не до красивой вдовицы...

 

* * *

 

Боярин Серегей пришел к великому князю сегодня утром. Пропустили его немедленно, но Владимир встретил его не слишком дружелюбно.

- С чем пришел ко мне воевода... моего отца?

Сергей укол княжий проигнорировал.

- Я слыхал, тебе деньги нужны? - напрямик спросил Сергей.

- Нужны, - согласился Владимир, пристально разглядывая загорелое, испещренное светлыми шрамами лицо славного воеводы. - Хочешь поделиться?

О несметных богатствах боярина в Киеве ходили легенды.

- Хочу помочь, - длинные варяжские усы качнулись, когда воевода усмехнулся. - Рассказать кое-что о твоих собственных (с нажимим) деньгах, княже, о которых ты и не ведаешь.

- Говори, - разрешил Владимир.

- Ты лучше сам прочитай, - предложил Сергей, кладя на стол два пергаментных свитка. - Ты ведь разумеешь по-ромейски. - Если нет, то я помогу.

- Обойдусь, - буркнул князь, разворачивая первый свиток. - Разберусь как-нибудь.

Вообще-то, Владимир читал по-ромейски не очень хорошо, но не хотел выказывать даже малой слабости перед этим огромным варягом. Смущал его боярин Серегей.

С первым свитком все оказалось просто: это было собственное письмо князя ромейскому кесарю. Даже печать Владимирова трезубца имелась.

- Откуда это у тебя? - мрачно поинтересовался князь.

- Позже поясню, - ответил Сергей. - Ты второе прочитай, княже.

Владимир не стал выяснять, как оказалось у боярина послание кесарю. С этим можно и подождать.

 

{mospagebreak}

Владимир развернул второй свиток. На нем тоже имелась печать. И подпись. Но уже не княжья - чужая.

Шевеля губами, Владимир с трудом разбирал ромейское письмо. Хорошо хоть, написано оно было с каллиграфической старательностью. А уж имя адресата Владимиру было известно прекрасно. Паракимемон Василий, истинный правитель Византийской империи, переживший трех кесарей, был очень хорошо известен повелителям всех земель, сопредельных империи.

Владимир читал... И чем глубже он погружался в текст второго послания, тем мрачнее становилось его лицо.

Дочитав, князь сунул оба свитка за пояс.

- Откуда они у тебя? - буркнул он.

- Мой человек добыл, - спокойно ответил Сергей. - Посыл ромейский  на моем кнорре отплыл. И немного переусердствовал в питии. А пока он отсыпался, мой человек в пояс ему заглянул - и добыл это. Надо же нам знать, что лазутчики Палатия своим хозяевам докладывают.

- И ты посмел изъять послание, которое я моему брату-кесарю отправил? - в голосе Владимира звякнуло железо.

Что ты, княже, как можно! - Длинные светлые усы воеводы приподнялись в усмешке. - Твое послание, равно как и второе, по-прежнему следуют в Константинополь. Это всего лишь копии. Мой человек плохо понимает по-ромейски. Зато рука и глаз у него твердые. Потому он буковка в буковку срисовал то, что было в каждом из писем. И принес мне. А я - тебе. Может, стоило мне их сразу сжечь?

Владимир смерил воеводу холодным взглядом. В одном князь был уверен: воевода не лжет. Не той он породы.

- Опасный у тебя человек, - сухо произнес князь.

- Опасный, - согласился Сергей. - Врагам. Но не мне. И не тебе. Так что ты скажешь, княже? Зря я тебе это принес?

- Нет, не зря, - буркнул князь.

- В таком случае это все, чем я с тобой хотел поделиться. Дозволь мне уйти?

- Иди, - разрешил Владимир. И тут же: - Нет, постой! Сначала ответь, боярин: какой награды ты хочешь за эти... находки?

- Ты уже наградил меня, - сказал Сергей. - Когда уничтожил тот жребий1.

- Я его не уничтожил, - помедлив, произнес Владимир. Раздернул шнурок привязанного к поясу кошеля, поискал немного и вытащил табличку с начертанными сваргом рунами. - Возьми, - Князь протянул табличку Сергею. - Для памяти.

- Что ж, - боярин взял табличку и слегка поклонился. - На память я не жалуюсь, но это - сохраню.

 

* * *

 

- Прочитал? - поинтересовался Владимир.

Голос у князя - холоднее льда. Но Блуда бросило в жар.

За дверью негромко, по своему, переговаривались нурманы. Стоит князю кликнуть - и пропал Блуд. Вывернут руки, обдерут дорогие одежды, как шкурку с соболя, кинут поперек седла и увезут в княжий Детинец. На страшные муки. А может и в Киев везти не станут: стащат вниз, в подвал, где у Блуда своя пытошная устроена.

Блуд представил, как висит он на цепях с вывернутыми руками, вдыхая дух раскаленного железа, а здоровенные нурманы, весело переговариваются по-своему, перебирают шильца и клещи, ссыпают на противень красные уголья...

Ох и трудно было Блуду выдавить эту улыбку. Всей разом собранной воли едва хватило.

- Не серчай, княже, - с раскаянием проговорил Блуд. - Хотел подарок тебе сделать. Нежданный подарок - он ведь всего приятней. Думал: обрадуешься ты, когда я тебе такое богатство привезу.

- Да ну? - великий князь усмехнулся. Видел: врет Блуд. Но разве Владимир и прежде не знал, что лжив и хитер моравский боярин? Знал, знал. За то и держал при себе. Хитер, подл, да полезен. Вот как сейчас. Прямо с земли серебро поднял. И серебро это всё, до последнего резана, достанется ему, Владимиру.

Усмешка великого князя стала еще шире. Но боярин Серегей каков! Будто знал, что Владимир собирается у него денег занять. А может, дядька Добрыня Серегею намекнул? Надо будет спросить... Ах, молодец боярин-воевода! Пополнить княжью казну серебром своего недруга Блуда - да еще княжью благодарность за это получить.

А не намекнуть ли Блуду, кто его выдал?

Когда ближники твои друг друга ненавидят, править легче.

Не сговорятся за твоей спиной.

Нет, не стоит. Блуд на воеводу Серегея и так зубы точит. Пусть лучше думает, что Владимир сам свитки эти добыл. Побоится впредь с князем ловчить.

- Значит, у тебя мое серебро? - осведомился Владимир.

- У меня, у меня, - быстро произнес Блуд. - Всё лежит в сохранности. Все двенадцать  тысяч гривен!

Ох не в добрый час решил Блуд с ромейским посланником сговориться! Знал ведь: проклятый ромей своего не упустит. Викинги еще на корабли не сели, а он уже пишет, что заплатил за них собственные денежки. Сполна, за три тысячи мечей. Да еще, сучий сын, себя не забыл: за каждую нурманскую голову по лишней гривне прибавил. Четыре тысячи гривен чистого убытку. Да и остальные четыре тысячи еще не известно, когда ромей отдаст. Собственную казну, считай, до дна опустошить придется. Владимир ждать не будет. Не отдаст Блуд добром - возьмет силой. И еще шкуру спустит!

- Пятьдесят пудов серебра я тебе прямо сейчас отдам, - быстро сказал Блуд. - Остальные у меня в киевском доме лежат. Не серчай: я большую часть серебра ромейского на злато уже поменял. Простишь?

- Прощу, - кивнул Владимир. - Злато мне тоже не помешает.

 

Но на этом нынешние беды Блуда не закончились.

Серебро забрали: пока что только ромейское - в кожаных тяжелых мешках с ромейскими печатями. О чем князю и доложили верные варяги. Нурманов к серебру подпускать - опрометчиво.

Довольный Владимир направился к выходу... И тут из горницы сбежала простоволосая полуодетая женщина и бросилась князю в ноги.

С огромным удивлением Владимир признал в черноволосой вдову собственного брата.

- Спаси, княже! - взмолилась Наталия, обнимая ноги в остроносых красных сапожках. - Не дай погибнуть племяннику своему!

- Встань, красавица! - Владимир, наклоняясь, поднял Наталию и тут же ощутил жар желания. И не диво: необычайно хороша ромейка. Так бы прямо сейчас и...

- Что она делает здесь? - строго спросил он Блуда.

- Сама прибежала! - мгновенно нашелся боярин. - Хочу, говорит, к тебе в наложницы. Ну я и...

- Лжешь, пес! - яростно закричала Наталия и едва не бросилась на Блуда.

Владимир придержал: обнял покрепче, с удовольствием прижал к себе трепещущее женское тело.

- Лжешь! Прихвостни твои меня украли! Я их запомнила, княже! - Наталия  вскинула разрумянившееся точеное личико навстречу Владимиру. - Я покажу!

- Покажешь, - разрешил князь. - Ежели выкрали тебя - накажу строго. Всех!

Владимир со значением поглядел на Блуда. и у боярина опять упало сердце.

- Со мной поедешь, - решил Владимир. - Где одежда твоя?

- Этот забрал, - еще один яростный взгляд в сторону Блуда. - Княже, дитя мое у него, Святополк. Не дай погубить!

- Не бойся, - ласково произнес Владимир. - Кто твоему сыну зло причинить вознамерится, со мной будет иметь дело. Ты понял меня, боярин?

- Не вели казнить, княже! - вконец сломленный напастями Блуд бухнулся на колени.

- Может, и не велю, - сурово сказал Владимир. - Там видно будет...

 


1Более подробно об этом – в книге «Язычник».  

Путь на сайте

Рекомендуем

Опрос

Современный роман невозможен без: