От автора — победителя премии «Рукопись года»

Жутковатое путешествие по «зазеркалью» женщин, заблудившихся в возрасте и любви. Две истории «девочек-женщин», которые не хотят и не умеют стать взрослыми.

Одна пытается вырваться из места, которого, возможно, не существует. Она навсегда застряла в мире принцесс, их замков и длинных платьев с кринолинами.

Вторая стоит перед выбором: рожать ли ребенка от человека, который приходится ей не только мужем...

Обе блуждают в темных лабиринтах сумрачного пространства, где нет ни входа ни выхода — ни времени; тихих, прозрачных и полных надежды.

После первого января в бассейне судебного зала завелись навки, так они называли себя, но иногда дразнили друг друга лоскотухами. Они сказали, что приплыли по трубам канализации. Нора полюбила приходить к ним, разговаривать, точнее, молчать, слушая, как навочки кашляют или сипло вздыхают от тяжести воды. Они были худые, с вылинявшей краской на волосах, на лице — то ли прыщики, то ли язвочки от влажности. У них были прокуренные голоса, и они говорили, будто приплыли сюда в надежде, что здесь их не найдут менты.

Нора повелела, чтобы их не искали больше. Они ей нравились, и с ними она общалась. Она им приносила молоко, которое в новом году стояло в стаканах повсюду на мебели или даже на полу. Они пили жадно и благодарили, и спрашивали, нет ли еще чего выпить.

Звали присоединиться к ним, но она не согласилась — слишком много дел, занята. Ведь она кое-чего ждет, или наоборот — кое-чего избегает, а для этого нужны силы.

Навочки научили Нору играть в карты, играм забавнее, чем пасьянс; правда, намного более суетным. Сначала она выигрывала, а потом никак не могла выиграть, и они только хохотали. Смеялись они часто и громко.

Однажды самая тихая, Санька (у которой на кисти руки был странный нарост — перламутровая чешуйка, показавшаяся сначала украшением) сказала, что можно еще попробовать вылечить этих птиц, трупики которых по-прежнему часто попадались на полу, несмотря на то, что уборщицы прибирали их спешно, пока не воняют.

На следующий день Нора принесла одну синичку с остекленевшими глазками. Санька долго комкала тельце в руках и колола шприцами, по образованию она была ветеринаром. В итоге сказала, что сделать ничего нельзя, так как слишком мало света, отдала пернатое тельце, нырнула и долго не появлялась.

Великая Римская империя. Третий век от Рождества Христова.

Богатая имперская провинция Сирия.

Мирная провинция. Но на ее границах уже скапливаются войска шахиншаха Ардашира, повелителя персов, свергшего парфянскую династию и рвущегося к новым битвам и к новым победам.

Наместник Сирии Геннадий Павел (в прошлом подполковник Геннадий Черепанов) и его друг военный легат Первого Германского легиона Алексий Виктор (когда-то его звали Алексеем Коршуновым) должны остановить персов. Их силы ограниченны, но рассчитывать на участие Великого Рима — бессмысленно. В столице сменилась власть, и от нового императора следует ждать не помощи, а неприятностей.

Война неизбежна, но отдавать персам Сирию Черепанов не намерен. В его жизни бывали и худшие времена, и более опасные ситуации. А драться он умеет не хуже, чем повелитель персов.

Глава первая

К лагерю Первого Парфянского Черепанов и его спутники подъехали ранним утром.

Прохладным зимним утром, когда только-только показавшееся над скалами солнце окрашивает мир в нежные розовые тона.

Лагерь был построен по стандарту: стены прямоугольником, четверо ворот, сторожевые башни – где положено и как положено. Внутри – строго по регламенту: казармы легионеров, форум, принципия, преторий, дома трибунов… Само собой – склады, конюшни, мастерские, госпиталь… Словом, тот, кто видел один лагерь, легко сориентировался бы в любом. Без разницы, будут ли это палатки, поставленные на одну ночь, или крепкие дома, в которых можно жить десятилетиями.

Преторские, главные, ворота были открыты: входи, выходи, кто желает. У створа, прислонившись спиной, завернувшись в плащ (зимней ночью в Сирии холодновато) дрых часовой.

Проезжая мимо, Гай Ингенс крепко огрел его витисом по голове. Часовой, где сидел, там и лег. В принципе, мягкое наказание. За сон на посту полагалось избиение палками до смерти.

Коршунов покосился на друга. Лицо у Черепанова было – мрачнее некуда. То, что он видел, так же мало походило на римский легион, как бабушкино платье на новую модную коллекцию.

Легионеры (с позволения сказать, легионеры) понемногу просыпались. Кое-где горели костры: там стряпали завтрак.

На кавалькаду из нескольких сотен офицеров горе-солдатики глядели с любопытством и с некоторой опаской.

Перед вами невыдуманная история детства, выпавшего на годы давно прошедшей войны. Много воды утекло с тех пор, но война оставила неизгладимый отпечаток в душах тех, кто эту войну пережил. Так и события, произошедшие с автором много лет назад, не оставляли его, не уходили в прошлое, ни одна подробность не забылась, чувства не утратили первоначальной силы, картины — яркости. И на склоне лет автор решил написать о пережитом. Но когда читаешь «Страшную сказку», кажется, что книга написана ребенком сразу, как только отгремела война — настолько ярко и живо выглядит всё описанное в этой почти невероятной истории о том, как любовь и верность вознаграждаются. Как в сказке, только очень страшной...

Я увидел два гроба. В одном из них лежал седой мужчина, а в другом — мальчик, может быть, немногим старше меня. Руки мальчика и мужчины были сложены на груди и в них вставлены горящие свечи. Я не мог отвести глаз от мальчика, хотелось плакать, кричать, бежать куда-нибудь, но я не мог раскрыть рта, ноги словно приросли к каменному полу, слез не было. В этот миг бабушки спохватились и оттащили меня в сторону.

Появился священник. Он начал ходить вокруг гробов, что-то петь или говорить нараспев, размахивая каким-то дымящимся сосудом. Возле нас оказалась незнакомая женщина, она наклонилась ко мне и быстро заговорила.

— Берегись немца, сынок, берегись и днем и ночью. Не щадит он ни стариков, ни детей малых. Мамку слушайся, по улицам не бегай, полицаев и немцев бойся, дома сиди. Вон Коленька выскочил на улицу, захотелось ему дружка повидать, что через дорогу живет, а уже комендантский час наступил. А патруль тут как тут. «Хальт!» — кричат. А кто его знает, что их хальт означает. Колька испугался и бежать. Звери эти стрельнули да прямо в голову и попали. Дед Колькин услышал выстрелы, увидел, что внука дома нет, выскочил за калитку, да и увидел внучка своего убитого. Подбежал к нему, а немцы, будь они прокляты, и по нему стрельнули.

Тут женщина стала быстро креститься и что-то шептать.

А нашептавшись, продолжила:

— Вот так и пролежали они рядышком до самого утра, как сейчас в гробах лежат. Царствие им небесное! Гробы им мой муж сделал. Забор разобрал и смастерил.

Она что-то еще шептала мне на ухо, но я уже ничего не слышал. Я смотрел на лежащего в гробу мальчика и явственно видел себя, а рядом с собой — своего любимого деда, моего Дедика. Священник прошел совсем близко от меня, размахивая дымящимся кадилом и что-то протяжно приговаривая. Я невольно вдохнул в себя этот дым, и то ли от него, то ли от огромного количества впечатлений, внезапно свалившихся на мою голову, медленно опустился на колени и тихо заплакал. Я еще не мог понять, что убить человека очень просто, что умирают и старики, и дети. Я видел себя и своего деда в гробах, как бы со стороны, и было мне нестерпимо жаль нас, и я заплакал еще сильнее. Я чувствовал, рядом со мной мои бабушки, но продолжал стоять на коленях и мысленно проговаривал слова, несколько минут назад произнесенные незнакомой тетей:

— Господи, спаси и помилуй, спаси и помилуй!

Я не понимал глубинного смысла этих слов, но повторял их, повторял…

«Я обращаюсь к поколению 80-х. К поколению, которое брало в школьной библиотеке книжку „Ленин и дети“ и давало „честное октябрятское“, держась за звёздочку на своей груди. К тем, кто помнит передачу „Будильник“, мечтал поехать на программу „Звёздный час“ и писал письма в „Пионерскую правду“. К тем, чьи родители часто повторяли непонятное слово „перестройка“. Кого бабушки заставляли пить заряженную Чумаком воду. Чью школьную форму заменили юбки-плиссировки и джинсы „мальвины“. Я обращаюсь к вам, незаметно повзрослевшим „девчонкам“ и „мальчишкам“».

Невероятная по доброте и искренности ностальгическая повесть о тех, чья жизнь началась в год, когда навсегда улетел олимпийский мишка, и чье детство закончилось слишком рано — когда не стало страны, в которой они родились. Это не просто рассказ о людях и вещах из прошлого — а очень интимный взгляд человека в то время, когда были живы бабушка и дедушка, когда мама была молодой и самой красивой, а жизнь была простой — и казалась бесконечной…

Ветрянка, дедушка Ленин и Джоконда над креслом

Мы со Славкой сидим у меня под столом, он, зажав нос, гнусавым голосом тёти, объявляющей поезда, рассказывает запретный стишок:

«Внимание, внимание, говорит Германия,

Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом».

Я хохочу до слёз, и хотя из взрослых никого нет, из-под стола мы не вылезаем, потому что, когда рассказываешь такие стишки или рисуешь фашистский крест с ножками, повёрнутыми в одну сторону, за тобой следит дедушка Ленин. Он хороший и добрый, но за такие проделки может наказать сильнее взрослых. Никто не знает как именно, но ведь недаром в детском саду мы поём песенку «Ленин всегда с тобой». У нас в актовом зале висит его портрет — лысый дяденька, в жёлтом пиджаке, щурясь, следит за каждым движением. Я произношу слова песни, и мне, действительно, кажется, что «Ленин в тебе и во мне».

Хорошо, что дома у нас нет его портрета, может быть поэтому, он и не наказывает нас со Славкой.

Перед вами долгожданное продолжение лучшей в мире книги о детстве — романа Наринэ Абгарян «Манюня».

Всем, кто уже успел узнать и полюбить смешных подружек-хулиганок Нару и Манюню, суровую, но обаятельную Ба — бабушку Манюни и ораву их шумных и несуразных родственников, а также тем, кому это ужасно приятное знакомство только предстоит, мы дарим книжку о новых приключениях Манюни! Если вы думаете, что знаете, на что способны две девчонки младшего школьного возраста, которым не сидится на месте и хочется провести детство так, чтобы ни одна его минута не прошла скучно, то вы еще ничего не знаете… Читайте и ужасайтесь, то есть наслаждайтесь, конечно!

И мы начали спорить о возрасте Мэри Поппинс. Я утверждала, что она молоденькая, а Маня говорила, что чуть ли не пенсионерка.

Ба вполуха прислушивалась к нашей перебранке, но не вмешивалась — считала петли и боялась сбиться со счета.

— Так! Мы с тобой девочки? — повторила Манька свой вопрос.

— Девочки, конечно,— промямлила я.

— Вот! Мы девочки. А твоя двоюродная сестра Алена уже девушка. Потому что ей семнадцать, и она уже совсем взрослая. А преподавательница по игре на фортепиано Инесса Павловна уже почти дряхлая старушка, потому что ей сорок два года! Ты понимаешь это своей дурьей башкой?

Я не успела ответить, потому что Ба наградила Маньку увесистым подзатыльником.

— За что?! — возопила Манька.

— Во-первых, за «дурью башку»! Это еще вопрос, у кого из вас башка дурнее, по мне — так обе балбески. А во-вторых, скажи мне, пожалуйста, если женщина в сорок два уже дряхлая старушка, то я в свои шестьдесят тогда кто?

— Мисс Эндрю,— процедила Манька сквозь зубы.

— Ктооооо? — выпучилась Ба.

Я похолодела. Конечно, моя подруга была отчаянной девочкой и иногда в пылу спора могла обзываться. Но и отчаяние должно иметь какие¬то разумные пределы. Согласитесь, одно дело обзывать «дурьей башкой» подругу, и совсем другое — назвать Ба «мисс Эндрю»! Так ведь и до тяжелой контузии недалеко!

Поэтому, когда Ба выпучилась и выдохнула «Чтооооо?», Манюня, смекнув, что перегнула палку, заюлила хвостом:

— Ты моя самая любимая бабушка на свете, Ба, я просто пошутила! Никакая ты не мисс Эндрю, ты настоящая Мэри Поппинс!