Издательство «Астрель-СПб»

После первого января в бассейне судебного зала завелись навки, так они называли себя, но иногда дразнили друг друга лоскотухами. Они сказали, что приплыли по трубам канализации. Нора полюбила приходить к ним, разговаривать, точнее, молчать, слушая, как навочки кашляют или сипло вздыхают от тяжести воды. Они были худые, с вылинявшей краской на волосах, на лице — то ли прыщики, то ли язвочки от влажности. У них были прокуренные голоса, и они говорили, будто приплыли сюда в надежде, что здесь их не найдут менты.

Нора повелела, чтобы их не искали больше. Они ей нравились, и с ними она общалась. Она им приносила молоко, которое в новом году стояло в стаканах повсюду на мебели или даже на полу. Они пили жадно и благодарили, и спрашивали, нет ли еще чего выпить.

Звали присоединиться к ним, но она не согласилась — слишком много дел, занята. Ведь она кое-чего ждет, или наоборот — кое-чего избегает, а для этого нужны силы.

Навочки научили Нору играть в карты, играм забавнее, чем пасьянс; правда, намного более суетным. Сначала она выигрывала, а потом никак не могла выиграть, и они только хохотали. Смеялись они часто и громко.

Однажды самая тихая, Санька (у которой на кисти руки был странный нарост — перламутровая чешуйка, показавшаяся сначала украшением) сказала, что можно еще попробовать вылечить этих птиц, трупики которых по-прежнему часто попадались на полу, несмотря на то, что уборщицы прибирали их спешно, пока не воняют.

На следующий день Нора принесла одну синичку с остекленевшими глазками. Санька долго комкала тельце в руках и колола шприцами, по образованию она была ветеринаром. В итоге сказала, что сделать ничего нельзя, так как слишком мало света, отдала пернатое тельце, нырнула и долго не появлялась.

Глава первая

Девятьсот девяносто второй год от Основания Рима.

Зима. Провинция Сирия.

Зимний лагерь Первого Парфянского легиона.

К лагерю Первого Парфянского Черепанов и его спутники подъехали ранним утром.

Прохладным зимним утром, когда только-только показавшееся над скалами солнце окрашивает мир в нежные розовые тона.

Лагерь был построен по стандарту: стены прямоугольником, четверо ворот, сторожевые башни – где положено и как положено. Внутри – строго по регламенту: казармы легионеров, форум, принципия, преторий, дома трибунов… Само собой – склады, конюшни, мастерские, госпиталь… Словом, тот, кто видел один лагерь, легко сориентировался бы в любом. Без разницы, будут ли это палатки, поставленные на одну ночь, или крепкие дома, в которых можно жить десятилетиями.

Преторские, главные, ворота были открыты: входи, выходи, кто желает. У створа, прислонившись спиной, завернувшись в плащ (зимней ночью в Сирии холодновато) дрых часовой.

Проезжая мимо, Гай Ингенс крепко огрел его витисом по голове. Часовой, где сидел, там и лег. В принципе, мягкое наказание. За сон на посту полагалось избиение палками до смерти.

Коршунов покосился на друга. Лицо у Черепанова было – мрачнее некуда. То, что он видел, так же мало походило на римский легион, как бабушкино платье на новую модную коллекцию.

Легионеры (с позволения сказать, легионеры) понемногу просыпались. Кое-где горели костры: там стряпали завтрак.

На кавалькаду из нескольких сотен офицеров горе-солдатики глядели с любопытством и с некоторой опаской.

Я увидел два гроба. В одном из них лежал седой мужчина, а в другом — мальчик, может быть, немногим старше меня. Руки мальчика и мужчины были сложены на груди и в них вставлены горящие свечи. Я не мог отвести глаз от мальчика, хотелось плакать, кричать, бежать куда-нибудь, но я не мог раскрыть рта, ноги словно приросли к каменному полу, слез не было. В этот миг бабушки спохватились и оттащили меня в сторону.

Появился священник. Он начал ходить вокруг гробов, что-то петь или говорить нараспев, размахивая каким-то дымящимся сосудом. Возле нас оказалась незнакомая женщина, она наклонилась ко мне и быстро заговорила.

— Берегись немца, сынок, берегись и днем и ночью. Не щадит он ни стариков, ни детей малых. Мамку слушайся, по улицам не бегай, полицаев и немцев бойся, дома сиди. Вон Коленька выскочил на улицу, захотелось ему дружка повидать, что через дорогу живет, а уже комендантский час наступил. А патруль тут как тут. «Хальт!» — кричат. А кто его знает, что их хальт означает. Колька испугался и бежать. Звери эти стрельнули да прямо в голову и попали. Дед Колькин услышал выстрелы, увидел, что внука дома нет, выскочил за калитку, да и увидел внучка своего убитого. Подбежал к нему, а немцы, будь они прокляты, и по нему стрельнули.

Тут женщина стала быстро креститься и что-то шептать.

А нашептавшись, продолжила:

— Вот так и пролежали они рядышком до самого утра, как сейчас в гробах лежат. Царствие им небесное! Гробы им мой муж сделал. Забор разобрал и смастерил.

Она что-то еще шептала мне на ухо, но я уже ничего не слышал. Я смотрел на лежащего в гробу мальчика и явственно видел себя, а рядом с собой — своего любимого деда, моего Дедика. Священник прошел совсем близко от меня, размахивая дымящимся кадилом и что-то протяжно приговаривая. Я невольно вдохнул в себя этот дым, и то ли от него, то ли от огромного количества впечатлений, внезапно свалившихся на мою голову, медленно опустился на колени и тихо заплакал. Я еще не мог понять, что убить человека очень просто, что умирают и старики, и дети. Я видел себя и своего деда в гробах, как бы со стороны, и было мне нестерпимо жаль нас, и я заплакал еще сильнее. Я чувствовал, рядом со мной мои бабушки, но продолжал стоять на коленях и мысленно проговаривал слова, несколько минут назад произнесенные незнакомой тетей:

— Господи, спаси и помилуй, спаси и помилуй!

Я не понимал глубинного смысла этих слов, но повторял их, повторял…

И мы начали спорить о возрасте Мэри Поппинс. Я утверждала, что она молоденькая, а Маня говорила, что чуть ли не пенсионерка.

Ба вполуха прислушивалась к нашей перебранке, но не вмешивалась — считала петли и боялась сбиться со счета.

— Так! Мы с тобой девочки? — повторила Манька свой вопрос.

— Девочки, конечно,— промямлила я.

— Вот! Мы девочки. А твоя двоюродная сестра Алена уже девушка. Потому что ей семнадцать, и она уже совсем взрослая. А преподавательница по игре на фортепиано Инесса Павловна уже почти дряхлая старушка, потому что ей сорок два года! Ты понимаешь это своей дурьей башкой?

Я не успела ответить, потому что Ба наградила Маньку увесистым подзатыльником.

— За что?! — возопила Манька.

— Во-первых, за «дурью башку»! Это еще вопрос, у кого из вас башка дурнее, по мне — так обе балбески. А во-вторых, скажи мне, пожалуйста, если женщина в сорок два уже дряхлая старушка, то я в свои шестьдесят тогда кто?

— Мисс Эндрю,— процедила Манька сквозь зубы.

— Ктооооо? — выпучилась Ба.

Я похолодела. Конечно, моя подруга была отчаянной девочкой и иногда в пылу спора могла обзываться. Но и отчаяние должно иметь какие¬то разумные пределы. Согласитесь, одно дело обзывать «дурьей башкой» подругу, и совсем другое — назвать Ба «мисс Эндрю»! Так ведь и до тяжелой контузии недалеко!

Поэтому, когда Ба выпучилась и выдохнула «Чтооооо?», Манюня, смекнув, что перегнула палку, заюлила хвостом:

— Ты моя самая любимая бабушка на свете, Ба, я просто пошутила! Никакая ты не мисс Эндрю, ты настоящая Мэри Поппинс!

Ветрянка, дедушка Ленин и Джоконда над креслом

Мы со Славкой сидим у меня под столом, он, зажав нос, гнусавым голосом тёти, объявляющей поезда, рассказывает запретный стишок:

«Внимание, внимание, говорит Германия,

Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом».

Я хохочу до слёз, и хотя из взрослых никого нет, из-под стола мы не вылезаем, потому что, когда рассказываешь такие стишки или рисуешь фашистский крест с ножками, повёрнутыми в одну сторону, за тобой следит дедушка Ленин. Он хороший и добрый, но за такие проделки может наказать сильнее взрослых. Никто не знает как именно, но ведь недаром в детском саду мы поём песенку «Ленин всегда с тобой». У нас в актовом зале висит его портрет — лысый дяденька, в жёлтом пиджаке, щурясь, следит за каждым движением. Я произношу слова песни, и мне, действительно, кажется, что «Ленин в тебе и во мне».

Хорошо, что дома у нас нет его портрета, может быть поэтому, он и не наказывает нас со Славкой.